Вениамин Блаженный
Ошибка создания миниатюры: Файл не найден
Имя при рождении:
Вениамин Михайлович Айзенштадт
Псевдонимы:
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field «wikibase» (a nil value).
Полное имя
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field «wikibase» (a nil value).
Дата рождения:
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field «wikibase» (a nil value).
Место рождения:Дата смерти:
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field «wikibase» (a nil value).
Место смерти:
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field «wikibase» (a nil value).
Гражданство (подданство):
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field «wikibase» (a nil value).
Род деятельности:
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field «wikibase» (a nil value).
Годы творчества:
с Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field «wikibase» (a nil value). по Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field «wikibase» (a nil value).
Направление:
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field «wikibase» (a nil value).
Жанр:
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field «wikibase» (a nil value).
Язык произведений:
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field «wikibase» (a nil value).
Дебют:
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field «wikibase» (a nil value).
Премии:
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field «wikibase» (a nil value).
Награды:
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field «wikibase» (a nil value).
Подпись:
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field «wikibase» (a nil value).
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field «wikibase» (a nil value).
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field «wikibase» (a nil value).
[[Ошибка Lua в Модуль:Wikidata/Interproject на строке 17: attempt to index field «wikibase» (a nil value).|Произведения]] в ВикитекеОшибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field «wikibase» (a nil value).Ошибка Lua в Модуль:CategoryForProfession на строке 52: attempt to index field «wikibase» (a nil value).
Вениами́н Миха́йлович Блаже́нный (настоящая фамилия Айзенштадт, в публикациях 1980-х гг. Блаженных; 15 октября , село Копысь , Оршанский уезд , Витебская губерния — 31 июля , Минск) — белорусский советский поэт.
Биография
После первого курса Витебского учительского института оказался в эвакуации (), работал учителем истории. В вернулся в Белоруссию, жил в Минске, работал переплётчиком, художником комбината бытовых услуг, фотографом-лаборантом в артели инвалидов. Переписывался с Борисом Пастернаком , Виктором Шкловским , Арсением Тарковским . Первые стихи датируются ; первая публикация в ; первая книга вышла в .
Поэзия Блаженного уже в начале 90-ых привлекла к себе наибольшее внимание своей религиозной заостренностью. Питаясь отчасти иудаистской традицией спора человека с Богом, отчасти традицией русского юродства , лирический субъект Блаженного ожесточенно упрекает Бога за страдания слабых и невинных (не только людей, но и животных):
Никому не прощаю обид, Как бы ни был обидчик мой дик… Если Бог мои зубы дробит, Я скажу: «Ты не Бог, а бандит».
И с той же страстью признаётся ему в любви:
Вот и стали мы оба с тобой, мой Господь, стариками, Мы познали судьбу, мы в гробу побывали не раз И устало садимся на тот же пастушеский камень, И с тебя не свожу я, как прежде, восторженных глаз.
По публикациям рубежа 1990-2000-х становится ясно, что богоборчество Блаженного, его заступничество за всех малых тварей мира — не единственный стержень его поэзии: столь же властно на протяжении всего творческого пути звучит в его стихах эротическая тема. Поздние стихи Блаженного полны также откликов на волновавшие его явления русской поэзии и писательские судьбы, причём наряду с проникновенным обращениями к Марине Цветаевой и Фёдору Сологубу Блаженный высказывает интерес и к таким значительным, но почти не изданным авторам, как Леонид Аронзон . При общем предпочтении силлабо-тонического стихосложения Блаженный уже в 1940-е гг. успешно обращался к верлибру , и его вклад в развитие русского верлибра представляется весьма значительным, хотя публикация ранних верлибров Блаженного оказалась задержана более чем на полвека.
Несмотря на неучастие в литературной жизни Белоруссии (лишь за несколько месяцев до смерти Блаженный был приглашен в редакционный совет журнала «Немига литературная»), Вениамин Блаженный стал в 1990-е гг. центральной фигурой в русской поэзии Белоруссии, оказав влияние на ряд авторов, в том числе на наиболее заметного минского поэта 2000-х гг. Дмитрия Строцева .
Труды
- Возвращение к душе. — М.: Советский писатель, 1990.
- Слух сердца. — Минск, 1990.
- Сораспятье. — Минск: Итекс-олегран, 1995.
- Стихотворения. 1943-1997. — М.: РИК Русанова, «Арион», 1998.
- Скитальцы духа / сост. С. А. Аксенова-Штейнгруд , Я. З. Басин. — Минск: Четыре четверти, 2000.
- Моими очами: Стихи последних лет. — М.: АРГО-РИСК ; Тверь: Колонна, 2005.
- Верлибры. — Мн.: Новые мехи, 2011.
Напишите отзыв о статье «Блаженный, Вениамин Михайлович»
Ссылки
- , , : В Библиотеке Александра М. Кобринского
- на сайте «Неофициальная поэзия»
- на сайте «Новая литературная карта России »
- http://magazines.russ.ru/authors/b/blazhennyj/
Отрывок, характеризующий Блаженный, Вениамин Михайлович
Задумка церкви была, и правда, дьявольски гениальной… На первый взгляд даже казалось, что она несла «новым» Катарам лишь добро и любовь, не позволяя отнимать чью-то жизнь. Но это только на первый взгляд… По-настоящему же, сие «бескровное» учение полностью обезоруживало Катар, делая их беспомощными против жестокой и кровожадной армии Папы. Ведь, насколько я понимала, церковь не нападала, пока Катары оставались воинами. Но после смерти Золотой Марии и гениального плана «святейших» отцов, церковникам требовалось лишь чуточку подождать, пока Катары по своему желанию станут беспомощными. И вот тогда – напасть… Когда уже некому будет сопротивляться. Когда Рыцарей Храма останется малая горсточка. И когда победить Катар будет очень просто. Даже не замарав в их крови своих нежных, холёных рук. От этих мыслей меня замутило… Всё было слишком легко и просто. И очень страшно. Поэтому, чтобы хоть на минуту отвлечься от грустных мыслей, я спросила: – Видел ли ты когда-то Ключ Богов, Север? – Нет, мой друг, я видел его лишь через Магдалину, как сейчас видела ты. Но могу сказать тебе, Изидора, он не может попасть в «тёмные» руки, скольких бы человеческих жертв это бы ни стоило. Иначе не будет более нигде такого названия – Мидгард… Это слишком большая сила. И попади она в руки к Думающим Тёмным, ничто уже не остановит их победного шествия по оставшимся Землям… Знаю, как тяжело понять это сердцем, Изидора. Но иногда мы обязаны мыслить объятно. Обязаны думать за всех приходящих… и проследить за тем, чтобы им наверняка было бы куда приходить… – Где сейчас Ключ Богов? Знает ли это кто-нибудь, Север? – неожиданно серьёзно спросила до сих пор молчавшая, Анна. – Да, Аннушка, частично – знаю я. Но не могу об этом тебе сказать, к сожалению… В одном я уверен, что придёт тот день, когда люди, наконец, окажутся достойными, и Ключ Богов засверкает вновь на вершине Северной Страны. Только пройдёт до этого ещё не одна долгая сотня лет… – Но мы ведь скоро погибнем, чего же тебе бояться, Север? – сурово спросила Анна. – Расскажи нам, пожалуйста! Он посмотрел на неё с удивлением и, чуть подождав, медленно ответил. – Ты права, милая. Думаю, вы достойны это узнать… После жестокой смерти Золотой Марии, Радан увёз Ключ Богов в Испанию, чтобы передать его в руки Светодару. Он считал, что, даже будучи столь молодым, Светодар сохранит доверенное ему сокровище. Если понадобится, даже ценой своей драгоценной жизни. Намного позже, будучи уже взрослым человеком, уходя на поиски Странника, Светодар забрал с собою дивное сокровище. А после, через шесть десятков долгих и сложных прожитых лет, уже уходя домой, он решил, что надёжнее и правильнее всего будет оставить Ключ Богов там, в Северной Стране, во избежание возможной беды в его родной Окситании. Он не ведал, какие новости ждут его дома. И рисковать Ключом Богов не желал. – Значит, Ключ Богов всё это время находился в Северной стране? – как бы утверждая услышанное, серьёзно спросила Анна. – Этого я, к сожалению, не знаю, милая. С тех пор у меня не было более новостей. – Скажи, разве ты не хотел бы увидеть новое будущее, Север?.. Не хотел бы своими глазами увидеть новую Землю?.. – не утерпела я. – Не в моём это праве, Изидора. Я уже своё здесь отжил и должен идти Домой. Да и пора уже. Слишком много я видел здесь горя, слишком много было потерь. Но я подожду тебя, мой друг. Как я уже говорил тебе, мой далёкий мир так же является и твоим. Я помогу тебе вернуться домой… Я стояла потерянной, не понимая происходящего… Не в состоянии понять мою любимую Землю, ни живущих на ней людей. Им дарилось чудесное ЗНАНИЕ, а они вместо того, чтобы его познать, боролись за власть, уничтожали друг друга, и гибли… Гибли тысячами, не успевая прожить свои драгоценные жизни… И отнимая жизни других хороших людей. – Скажи, Север, ведь Рыцари Храма все не погибли, не правда ли? Иначе, как бы разросся так широко позже их Орден?
РЕЛИГИЯ — ЗЕРКАЛО ЛЮБОГО ТВОРЧЕСТВА
Мое поэтическое кредо сформировалось очень рано, раньше, чем я,собственно, начал писать. В первых стихах, которые я послал Пастернаку, были такиестроки:
С улыбкой гляжу на людской ералаш, С улыбкой твержу: «Я любой, но не ваш».
Ему понравилось: «Любой, но не ваш»…
С годами, по выражению Юрия Карловича Олеши, улыбка превратиласьв собачий оскал…
Я открывал для себя поэзию Блока, Есенина, Белого — неизвестную,запрещенную в то время — это было откровением. Наверное, так чувствует себя рыба,влачившая свое существование в луже и вдруг попавшая в море. Это все было мое.Отныне и вовеки. Я хватал сверстника за рукав: «Ты знаешь, что писал АндрейБелый?» «Какой Белый? Белогвардеец, что ли?»
Имени такого не знали…
А я уже был свихнувшимся человеком: строфы сопровождали меня вездеи всюду, даже во сне…
В юности, в молодости было требовательное чувство: «Боже,я чище, я лучше, за что же ты меня наказываешь?»
Никогда нельзя забывать, что не Бог для нас, а мы для Бога. Мысозданы по образу и подобию и должны в какой-то мере — полностью это никогда невозможно — приблизиться к идеалу творения, причем наша личная судьба, как мнекажется, не имеет в этом разрезе никакого значения: где ты служишь, кем ты служишь,длительно ли твое служение — душа должна быть всегда в предстоянии…
В мирской жизни каждый шаг — искушение. Жизнь задает человекустолько вопросов… И мы обращаемся к Богу. Но, увы, не всегда получаем ответ.В мире, где были Освенцим, Майданек, поневоле призываешь к ответу. А затем понимаешькаким-то высшим умом, что неисповедимы пути Господни…
Надо примириться с тем, что все это непостижимо. Никто не можетсказать: «Я обрел истину». Христос — истина, но эта истина от нас оченьдалеко отстоит. В каком-то плане она нам доступна, а в каком-то… Ведь Бог -это целая Вселенная, а тайны Вселенной непостижимы…
Мой отец не был религиозным человеком в традиционном смысле этогослова. Та сторона религии, которая связана с ритуалом, была для него вторичнаи даже вызывала иронические замечания. «Смотри, — подталкивал он меня в бокво время службы, — бороды задрали и поют».
Его общение с Богом было общением добрых друзей, общением на равных…
Меня часто упрекают в фамильярном отношении к Богу. Но когда кошкатрется о ноги хозяина — разве это фамильярность? Это полное доверие. Это родство.Фамильярность всегда с оттенком пренебрежения, чего у меня никогда не было, ине могло быть…
Религия — зеркало любого творчества. У нас еще это не осмыслено…У Есенина: «Я поверю от рожденья в Богородицын покров…» — это в началепути. А позже: «Не молиться тебе, а лаяться научил ты меня, Господь».И пророчество Клюева в стихе Есенину: «От оклеветанных Голгоф тропа к Иудинымосинам». Сколько бы ни говорили о причинах его самоубийства: новая эпоха,не мог пережить гибели родных деревень — да нет, он не мог пережить собственногобезбожия. «Чтоб за все за грехи мои тяжкие, За неверие в благодать, Положилименя в русской рубашке Под иконами умирать…» Вот она, эта гибель: отступлениеот Бога — и Иудины осины. Он осознавал это, осознавал, но вернуться к Богу ужене мог.
Предав Христа, нельзя жить. Невозможно.
В этом смысле очень поучительна судьба Мартынова, который убилна дуэли Лермонтова: он завещал на своей надгробной плите ничего не писать. Аспустя столетие детдомовские мальчишки разрыли его могилу и выбросили кости. Мистическаясвязь…
И Пушкин — «Отцы-пустынники и жены непорочны…», иЛермонтов — «Пророк»,- стояли на пороге большой духовной поэзии. И вот- смерть. Может быть, она закономерна, может быть, все, что они могли сказать,они уже сказали, и нужен был другой, грядущий поэт, который бы продолжил этотпуть…
Религиозные мотивы есть в творчестве Некрасова, есть у Блока сего смятением, есть у Ахматовой, Цветаевой… Один молодой поэт мне недавно сказал:»У Некрасова мало метафор». Конечно, и метафора, и эпитет — мощные рычагивосприятия поэзии, но не эти же побрякушки определяют силу духовного устремления,совершенно не эти… Я не знаю ни одного стихотворного размера — мне это не нужно,зачем мне знать, что я написал это стихотворение ямбом, это — хореем, а это -анапестом? Я же не в аптеке лекарство расфасовываю.
Если бы мне сказали, что я написал удачное стихотворение, я быоскорбился. Это все равно, что сказать: «Ах, как хорошо ты плакал».Для меня поэзия — это исповедь, это плач, это — моление. Когда поэт умело сочиняет,когда он на все руки мастер — он не поэт. Он не может быть поэтом. И у композитора,и у художника — одна тема, один путь. Путь! И на этом пути кто-то бредет сурово,а кто-то приплясывает, валяет дурака — и все это зачтется.
Никакие житейские реалии у поэта сами по себе не возникают: какписал Гафиз, все его строки записаны на глади небес. Предчувствие смерти у Гумилева,мотив самоубийства в творчестве Есенина, Маяковского, Цветаевой… Все это неспроста.
Господь дал всем людям свободную волю, и поэты — его любимые дети.И как любимым детям в семье дают делать все, что угодно, так и поэты совершенносвободны. Но и взыскивается с них больше. В какой-то момент разгневанный родительименно любимого ребенка изгоняет из дома.
Если поэт, крупный талант, начинает служить сильным мира сего,происходит удивительное дело: тот же талант, те же слова — и какой провал. Значит,нельзя солгать в искусстве. Поэзия — это величайшая ответственность: моральная,духовная. Это — волевое явление, определяющее характер. Это становление духа.
Сегодня вокруг поэзии поразительная глухота. Она не востребована.Вдруг возникшее внимание к творчеству Пастернака, Мандельштама, Цветаевой оказалосьвременным увлечением. Поставить книгу на полку… Когда-то все писатели фотографировалисьна фоне собраний сочинений классиков — мода была такая…
В современной поэзии нет интенсивной жизни духа, нет духовногопространства. Время такое?
Иногда чувствуешь себя погруженным в вакуум…
Почему я должен был писать стихи? Я, дитя витебских улиц? Я иокончил-то всего восемь классов, и не успевал почти по всем предметам…
Почему мне это дано? Дано было Блоку, Белому, Пастернаку — сыновьямпрофессоров, академиков. Почему мне дано?
Я сумел что-то сказать. Своими словами. На своем тарабарском языке,на котором больше никто не говорит.
Важно быть услышанным…
Из аудиозаписей бесед Вениамина Блаженного с главным редакторомжурнала «Монолог» Алексеем Андреевым, 1996 г.
БЛАЖЕННЫЙ ВениаминПоэт.15.10. 1921 Витебская обл. — 31.7. 1999 МинскВениамин Михайлович Айзенштадт родился в еврейском местечке под Оршей. Окончилодин курс учительского института, работал учителем истории (в эвакуации), чертежником,переплетчиком, фотографом-лаборантом в инвалидной артели. Состоял в перепискес Пастернаком, Шкловским, Тарковским. Первая публикация в 1982 г. Жил в Минске.ПубликацииСлух сердца. — 1990.Вениамин Блаженных. Возвращение к душе. — М., Советский писатель, 1990. — 160с.Сораспятье. — Минск, 1995.Стихотворения. — М.: РИК Русанова, 1998. — 144 с. (Кн. серия журнала «Арион»).Послесл. Т.Бек.Скитальцы духа: Стихи. — Мн.: Изд-во «Четыре четверти», 2000. — 228с. Сост. С.А.Аксенова-Штейнгруд, Я.З.Басин. Вступ. ст. С.А.Аксеновой-Штейнгруд, А.Л.Шульмана. *»Неман», 1983, 1986.»Неман», ? 9, 1989, с.62. Айзенштадт.»Новый мир», ? 9, 1988. Блаженных.»Новый мир», ? 1, 1992. Блаженных.»Даугава», ? 12, 1989, с.71-76. Айзенштадт. В предисл. Е.Макарова сообщает,что псевдоним Блаженных придумал ее отец, поэт Г.Корин, ради облегчения публикаций.»Звезда», ? 4, 1990, с.36.»Петрополь», ? 3 (1991).Единоборство // «Знамя», ? 6, 1992. Стихи. ГФ, ? 5, 1994, с.3-4. 4 стихотворения, 2 не вошли в книгу.»Арион», ? 3, 1995, с.18-27. Стихи.»Арион», ? 1, 1997, с.12-15. Стихи.»Арион», ? 3, 1998. Стихи.»Дружба народов», ? 6, 1999. Стихи.»Православная община», ? 36 (6/1996). Стихи из книги Сораспятье.*День поэзии. — М., 1982. С.134. Блаженных.День поэзии. — Минск, 1983, 1984, 1986, 1987, 1989.СТР, с.653. Блаженных.СД, с.58-64. Блаженных. Поэзия второй половины XX века /Сост. И.А.Ахметьев, М.Я.Шейнкер. — М.: СЛОВО/SLOVO, 2002. С.320-323.*»Блаженный Вениамин». Документальный фильм С.Головецкого представляетсобой диалог Вениамина Блаженного с лидером группы «DDT» Юрием Шевчуком. Поэтрассказывает о своих встречах с Николаем Асеевым, Юрием Олешей и др.*На Вавилоне.ЛитератураВ.Аверьянов. Житие Вениамина Блаженного // «Вопросы литературы», ? 6,1994.Елена Макарова. «Когда меня не будет»: Памяти поэта Айзенштадта // «Дружбанародов», ? 12, 1999.КомментарииЯ первой радуюсь морщине… — Стихотворения, с.105.ЛЮБОВЬ (Чресла мои не бесплодны…) — Стихотворения, с.34-36.Я не совсем уверен… — Стихотворения, с.89.Пока река не вспенится сурово… — Стихотворения, с.55.Жизнь — все измяла, исковеркала… — Стихотворения, с.59.Матушка вострит большой топор… — Возвращение к душе, с.59.Вечный мальчик седеет душой… — Возвращение к душе, с.116.
http://lib.rin.ru/doc/i/39138p.html
Ист.: http://www.vavilon.ru/veniamin/poems2.html
http://www.geocities.com/terahil/blatzen/
http://www.sfi.ru/ar.asp?rubrika=217&rubr_id=527&art_id=3012
Из сборника 1997, послесловие Татьяны Бек.
Блаженный (в первых публикациях — Блаженных) — что это: имя, псевдоним, эпитетк личности, прозвище? Поначалу, видимо, кличка, которую «недобрые люди» дали ВениаминуАйзенштадту, этому, как сказала бы М.Цветаева, слепцу и пасынку, певцу и первенцу.А затем… «Пророк, поэт — это ведь нераздельно, и со времен Пушкина нераздельностьэта тоже неоспорима, — рассказывает сам Блаженный. — Конечно, не каждый поэт -пророк, но я ведь и не настоящий пророк, и не в полном смысле слова поэт. Я -Блаженный, а это какая-то живая ступень, живая перекладина, проходящая сквозьвек духовного мрака. Блаженный — это не псевдоним, а имя некоей сущности, некоейчастицы вечности жизни…» (Здесь и далее автобиографические заметки и самохарактеристикиАйзенштадта — из личного архива поэта — цитируются по статье Виталия Аверьянова»Житие Вениамина Блаженного» {«Вопросы литературы», 1994, вып.VI}, представляющейсобою на сегодня единственное серьезное — не столько стиховедческое, сколько философски-онтологическое- исследование этого грандиозного твочреского феномена.) Вениамин (этимология этого имени, как подчеркиваетсам поэт: «в муках рожденный») Айзенштадт родился в 1921 году в белорусском местечкев нищей еврейской семье. Бедствовал. Бродяжничал. 23 года трудился в инвалиднойартели, ибо официально был признан «убогим» с соответствующим заключением ВТЭКа.Был помещен в сумасшедший дом, где полностью подорвал здоровье, но не утратилогромной духовной мощи. «Поражаюсь убожеству собственной жизни, — пишет он о себе,- поражая и других ее убожеством, но храню в душе завет Гумилева: «Но в мире естьдругие области…» И строчка эта — ручеек крови словно бы путеводная заповедьскитальцам всех времен и стран. Ведь и я — скиталец Духа, если даже всю жизньобитал на его задворках». Сейчас поэт живет в Минске. В советские времена о публикации глубоко трагическихи мистико-религиозных стихов В.Блаженного не могло быть и речи. Однако выдающиесяпоэты-современники: Пастернак (который Айзенштадта собственно и открыл),Тарковский, позднее — Липкин, Лиснянская, Межиров — знали эти стихи в рукописяхи высочайшим образом оценивали их в переписке с поэтом-изгоем. «Все же я держалсяот них на расстоянии, — вспоминает В.Блаженный в «Силуэте автобиографии», — язнал, что поэтом меня можно назвать лишь условно — поэты не рождаются с кляпомво рту». В советской империи, возразим мы поэту, рождалисьи даже, в редчайших случаях, выживали. В 80-е годы В.Блаженного начали потихонькупубликовать. Появились и критические (в основном восторженно-недоуменные) откликина эту поэзию, и впрямь не вписывающуюся в рамки традиций и плеяд. Его и помещалирядом с наследием Даниила Андреева, и сопоставляли с религиозными лирическимиопытами З.Миркиной, и предлагали натянутую аналогию с духовно-публицистическимипоисками Б.Чичибабина. Пожалуй, достаточно убедительной и плодотворной являетсяразве что параллель, проводимая между поэтической метафизикой В.Блаженного — иАрсения Тарковского. Поистине лишь они в современной поэзии — «братья по величинеи силе своих сомнений» (В.Аверьянов). В пантеоне основных тем и вариаций В.Блаженноготема сквозная и важнейшая — судьба нищего-путника. Синонимов в его стихахдля обозначения этого «героя» — несть числа: побирушка, нищеброд, калека, юродивый,скиталец, бродяга, пилигрим, блаженный, убогий, калика, изгой, оборванец.Экзистенциальный нерв этой поэзии таков: благополучие — и житейское, и внутреннее- с миром творческой личности несовместимо. Напротив: «Я любил эту землю, каклюбят слепцы и калеки, Как затравленный зверь, как примятая в поле трава». Убожество и изгойство (связанное, в частности,с темой еврейства) в личной иерархии В.Блаженного — и на уровне генетической памяти,и благодаря первым урокам детства — отождествляется с добротой и совестью:
«- Ах, Мишка — «Михеле дер нар» — какой же ты убогий!»Отец имел особый дар быть избранным у Бога…. Отец имел во всех делах одну примету — совесть…
Итак, свое убожество (и нищету) наш поэтосознает как силу и избранность. «Каждый нищий — небо на земле», — чеканит онобразную заповедь. «А чем богат воробушек? А тем, что нищ, как встарь». Тот жепафос пронизывает и не одну вариацию на тему «Блаженный», и песенное, с ласкательно-дактилическимирифмами, стихотворение «Юродивый». Боль воспринимается этим поэтом как высшаяотмеченность и даже как миссия. «Я — избранник немыслимой боли», — заявляет онс одической гордыней. Дело в том, что В.Блаженный ощущает мистику боли, муки иобиды как силу креативную — движущую и плодотворную. Можно говорить о сущностномпарадоксе — перед нами жизнеутверждающий мазохизм, и если развернуть известнуюметафору Баратынского «болезный дух врачует песнопенье», — то песнопенья В.Блаженноговрачуют болезный дух через его гиперболизацию. И впрямь все образы этого кругау нашего поэта — романтические гиперболы. Романтизируя нищету, изгойство и боль, В.Блаженныйпредлагает в своей поэзии естественную пару-оппозицию, с гениальной страстностью- по следам Библии — означенную в свое время Цветаевой: «Два близнеца — неразрывнослитых: Голод голодных и сытость сытых». Вот и наш поэт проклинает «торгаший шепоток»,который для него — страшнее грома:
Ухожу от бесед на желудок спокойный и сытый,Где обширные плеши подсчитывают барыши…
Неслучайно единственный пучок стихотворений,оформленный как цикл (не вошедший в настоящую книгу), это у В.Блаженного «СтихиЦветаевой» (см. его книгу «Сораспятие» — Минск, 1995), — которая особенно близкаему тем, «что Марина в себя самое не вмещалась» — то есть своей безмерностьюв мире мер, неуправляемостью, творческой агрессией (недаром он и ее, и себяназывает «необузданными Рогожиными слова», ведя таким образом свою этимологиюи от прозы Достоевского). Экзистенциальное родство для поэта всегда неотторжимоот творческого — Блаженный сам обозначает, где в настоящем столетии искатьего сокровенные художественные истоки: «И в певчем сне моем упрямом Отпечатлелисьна века: Торжественная — Мандельштама, Марины — вещая строка». Заметим, что здесь «сон» и «вещая строка» -увязаны. Это не случайно. Живой и магический выход в мир господень наш поэт обретаетв первую очередь — через видения, озарения, сны как апофеоз интуиции, на просторахкоторой время и пространство живут лишь по законам лирического беззакония. Поэзии В.Блаженного, зачастую идущей вверхпо ступеням сна, в огромной степени свойственно жреческое, молитвенное («и частоя во сне своей молился доле») начало. А на уровне приема — чудотворное опять жеукрупнение всего сущего. От темы убогости поэт головокружительными виражамипереходит к Богу (убогий — у Бога, таков излюбленный ассонанс в звукописиВ.Блаженного). Именно «убожество» дает поэту выстраданное право с Богом — вставатьвровень.
Ах, Господь, ах, дружок, ты, как я, неприкаянный нищий,Даже обликом схож и давно уж по-нищему мертв…Вот и будет вдвоем веселей нам, дружкам, на кладбище, Там, где крест от слезы — от твоей, от моей ли — намок.
Вообще, сквозь внешнюю, земную, посюстороннюю(в данном случае — кладбищенскую) оболочку у В.Блаженного всегда просвечиваетмир иной, порою гармонически-чистый, порою уродливо искаженный жестокостьюи пошлостью мира сего. Даниил Андреев называл поэтику такого рода сквозящимреализмом, не догадываясь, сколь самобытный и могучий лирик подобного склада,какая сквозящая музыка русского духовного стиха растет тем временем на задворкахзловещей империи. Но вернемся к главному. Бог для В.Блаженного- совершенно свой, никогда не канонический, не церковный и не закоснело-статичный.Поэт неустанно ищет Бога, теряет, обретает вновь и вновь. Сам Блаженный уже взрелые годы признавался: «Я до сих пор не знаю, что такое стихи и как они пишутся.Знаю только, что рифмованный разговор с Богом, с детством, с братом, с родителямизатянулся надолго. На жизнь». (Отметим попутно, что поэт и в стихах, и в прозаическихвысказываниях постоянно акцентирует чудесное, иррациональное, импровизационноеначало своей творческой природы.) В стихотворении «В калошах на босу ногу…»отец автора, умерев, прихватывает за собою кошку и пса (любовь к зверью, о котороймы поговорим позже, у этого поэта — наследственная) и застывает у Божьих врат.Всевышний, поглядев на Михоэла, опускает глаза и говорит:
Ты столько изведал лиха,Что светишься, как заря.
Позволь же и мне с сумоюБрести за тобой, как слепцу, -А ты называйся Мною -Величье тебе к лицу.
Подобные лирические фантазии и «рокировки»,частые в стихах Блаженного, не есть кощунство. Тут скорее речь надо вести о мучительноми сладостном ороднении Бога, допустимом в воздухе все тех же пророческихснов и сверхвидений. Бог в поэзии В.Блаженного — многолик. Он токарает, то ласкает, он то грозен, то мягок, то глух, то потешен. Порою лирическийгерой (проще сказать, автор) преисполнен таких витальных сил, что ему чудится:сам он идет по дороге, а Бог за него держится. А то ему представляется(остранение привычной идиомы — один из любимых игровых приемов поэта), что онодолевает земной путь — у Бога за пазухой. Подобные стихи В.Блаженного,Бога фамильяризующие, я бы назвала полудетской молитвой смиренника-гордеца. Сквознуюинтонацию этих молений сам поэт определил с оксюморонной точностью: «есть неистовстворобкой отваги». В.Блаженный так громко и страстно, робко инеистово, алогично и настойчиво кричит, обращаясь к Богу, — чтобы бытьнаверняка услышанным: «…Столько лет я кричу о спасенье, что Господу впору Обнаружитьмой крик в исступлении дней и ночей…» Именно таков тайный смысл форсированнойгромкости его звука: «Заплакать с тайною надеждою, Что Бог услышит эти звуки»или «Мне казалось всегда, что Господь где-то рядом — Вот его я окликну взволнованнымголосом». В экстатическом отчаянье поэт порою Бога проклинает,то называя его безжалостным, то грозя кулаком, то (о, власть поэтовой метафорынад трезвостью обыденного сознанья!) идя — «туда, где Господь впереди Стоит стопором для убоя». Иногда поэт даже стращает Всевышнего (куда до него герою Достоевского,всего-навсего возвращавшему Богу билетик!), допуская в сердцах, что несчетныеземные жертвы Ему, Господу, отмстят. «Поднимется бесчисленная рать Всех, кто ссумой бродил по белу свету… Тогда, Господь, тебе не сдобровать. Тебя все жертвыпризовут к ответу». Стихи этого круга В.Блаженный весьма точноназвал «письмами к Богу», спрятанными на дне необъятного сундучища для слез -то есть на дне болезненного, оскорбленного и униженного, духа. Если это и бунт,то не примитивно богоборческий, но трудоемко богообретающий. Не об этом ли писалфилософ В.Н.Лосский: «Бунт против Бога (свобода от Него) есть Ему принадлежность»? Наш поэт уверен, что никогда нельзя сказатьокончательно: я Бога познал. Можно лишь верить и надеяться на чудо:
Может быть, перед смертью увижу я Господа, Столько в Господе лиц…
Тот же В.Н.Лосский в трактате о соединениитвари с Творцом утверждает: «Человек, как и Бог, существо личное, а не слепаяприрода… Мы ответственны за мир. Мы — то слово, тот Логос, в котором он высказывается,и только от нас зависит, богохульствует он или молится». Потому и В.Блаженный,ощущая ответственную миссию поэта как Божьих уст, не лишает себя индивидуальностии личностного темперамента, напротив, он Бога — персонализует. В стихах его естьпотрясающая своей свежестью и лирической новизной метафора: Бог это хлебная корка,которую надо прожевать, размочив собственной слюною, чтобы тот стал съедобнымдля человека хлебом. Как просто, как буднично — и как глубоко! Метафора опятьже не кощунственная, а просто нелицемерно и неханжески точная: путь к Богу требуетличных усилий каждого отдельного естества. Натура поэта такова, что он не ищет Господав храме — он обретает Его то в метаньях духа, то в непрерывающемся диалоге с умершейматерью, которая для него и поныне — самый живой собеседник на белом свете: «Мама,расскажи мне по порядку, Как в раю тебя встречал Христос». Кстати, он и в детствевидел Бога — сквозящим в облике его, Вениамина, родителей: «Я видел Бога не встаринном храме, Он был в каком-то старом зипунишке, Когда он говорил о чем-томаме И вслушивался в вещее затишье». Характерно, что В.Блаженный никогда не пишетиллюстраций или «реплик» к Библии, как и не говорит от имени ее персонажей (обеэти линии имеют мощную традицию в мировой и русской поэзии) — у него это всегданезамаскированный и прямой авторский монолог, молитвенно к Богу взывающий илиисповедующийся в темнотах и озареньях собственного религиозного»я». Можно сказать даже так: поэт выворачивается сокровенной подоплекой наружу,делая читателя соучастником нелицеприятного частного таинства. Порою таинствоэто совершается в экзистенциально пограничных ситуациях:
Я пребываю в сумасшедшем доме,Негласный сын Христа.
Стихи В.Блаженного о сумасшедшем доме написанычеловеком, абсолютно трезвым и умственно здоровым. Он опять же обновляет известнуюидиому — не все дома. Не так, говорит поэт, «все дома, но в доме бушуетогонь», помещая в яростную метафору всю драму современного сознания.
В том доме я могу, блуждая до порыВ сообществе живых, но жалуясь умершим,С Ахматовой вздыхать, с Цветаевой куритьИ прочие творить немыслимые вещи.
Кстати, молодой Пастернак, которым Блаженныйв ранние годы буквально бредил и с которым здесь возникает, видимо, невольнаяперекличка, «с Байроном курил и пил с Эдгаром По» вне всякого сумасшедшего дома.Сумасшедший дом в поэзии Блаженного становитсямоделью окружающего общества — это, при всех реалиях прозаического жития, концентрированныйсимвол общего насилия, над коим властвует сатана как псевдо-Бог. Анализируя стихиэтого — трагического и страдальческого — круга, В.Аверьянов проницательно апеллировалк параллели: Блаженный — Батюшков. Последний — великий «безумец» русской поэзииХIХ века — завещал своему замечательному наследнику «блуждание мечты» и «завидноепоэтов свойство: блаженство находить в убожестве мечтой». Подчеркнем, что В.Блаженный, в стихах которогоне раз возникает образ сатаны, а порою Бог сатанинским обликом заслоняется, -даже продираясь сквозь дьявольские искусы и перевоплощения (с коими связана упоэта и тема блуда), остается сверхсобранным богоискателем. Однажды он сам дали к этой своей загадке важнейший автокомментарий: «Я всегда ощущал, что реальныймир насквозь пронизан сатаною. Философ Кьеркегор говорил поэтому, что сатана побеждаетсясатаною. Именно так я и пытался изнутри, оборотившись им самим, одолеть его. ОдногоХриста мне в моем творчестве не хватило бы. Но даже в самых сатанинских стихахя растворял его дух детской слезою, детской иронией. А без сатаны творчество будетодноликим, однобоким — без корней останется древо познания добра и зла». «Кощунственные» строки в поэзии Блаженного,помимо всего, напрямую связаны с эстетикой творческого шутовства и юродства -и в этом плане в контексте современной русской поэзии линия этого поэта совсемодинока. Уникальна! Принадлежность к шутам, к юродивым, к блаженным ёрникам ивпрямь делает его художником богоотмеченным: «Я не только твой шут, я избранниктвой, Господи, тоже… Я не только твой шут, я твоя боевая труба». «Боевая труба» в этой лирике постоянно поети о смерти, непреходящее присутствие которой в творческом сознании В.Блаженногопредельно обостряет его чувство жизни. Это, если перефразировать известную формулу,жизнь при свете смерти. Смерти — как собственной грядущей, так и чужой,уже состоявшейся. Блаженный ощущает ее как запредельную и спасительную для живого,пребывающего в экзистенциальном тупике, область:
Есть у меня страна, в которую все времяМогу я улететь, как ведьма на метле.Да только жаль, что «смерть» она зовется всеми, -И мне ее, как всем, назвать велели смерть.
Поэт осознает себя представителем мертвыхна земле — их заложником, чьи покуда живые слезы являются бальзамом для их вечнойжизни. С другой стороны, он, заранее обживая будущую смерть, творит гарантию личногобессмертия (простодушный и нечестолюбивый вариант пушкинского «нет, весь я неумру»). Бессмертия, поставленного в зависимость от его трагического и не всегдавзаимного жизнелюбия:
Я не вовсе ушел, я оставил себя в каждом облике -Вот и недруг, и друг, и прохожий ночной человек, -Все во мне, всюду я — на погосте, на свалке, на облаке, -Я ушел в небеса — и с живыми остался навек.
Живые для В.Блаженного — это не тольколюди как соседи по быту, это прежде всего звери, птахи, жуки. «Давно я стал попутчикомбездомной малой твари», — пишет поэт. Здесь он продолжает традиции житийной литературы,сюжеты которой полны рассказами о дружбе иноков и отшельников с медведями, волками,львами. Есть предшественники и более близкие. Есенин — весьма любезный душе В.Блаженноголирический предтеча — ставил себе в заслугу, что «зверье, как братьев наших меньших,никогда не бил по голове», и призывал в сокровенные собеседники пса Джима. А Клюев- ему тоже есть в стихах Блаженного пронзительное посвящение — дерзостно то сводилвоедино божественное и звериное начало (шестикрылый серафим в его стихах прилетаетв хлев поводырем и пастырем к недужной телке, чтобы класть ей на копыто пластырь),то заявлял приоритет звериной стихии над рукотворно-художественной: «Олений гусаксладкозвучнее Глинки, Стерляжьи молоки Верлена нежней». В.Блаженный идет дорогой зверолюбия еще дальшеи еще рискованнее. Он, следуя за звериной надсемантичностью, лепит свою интуитивно-проницательнуюречь: «Я изъяснялся, сумасшедший, на языке зверей и птиц». Парадоксально — онощущает зверей как защиту от людской жестокости, как врачевателей: «Может, долеймоей не побрезгает сумрачный волк. …Может, боли мои лекариха залечит лисица…» Более всего Блаженный привязан к кошке — этомузверью посвящены многие его буквально любовные стихи: «Кошка свой хвостраспушила лохматая, Словно дымок над родительской хатою». Поэтическое мышлениеВ.Блаженного перенасыщено подобными метафорическими сгустками неявного смысла,далекими от прямых сопоставлений и аллегорий. Это плотно закрученные и резко неожиданныесимволы с вольными зияньями и поющими проемами — на месте рассудочно-логическихсцепов. Потому-то и звери нашего поэта — то просто живые, то обросшие шерсткойнеожиданных метафор и символов — какие угодно, но никогда не басенные. Интересно, что немногие счастливые стихиБлаженного, посвященные любви к земной женщине (в них фокусируются музыкальныемотивы восторга, творческого чуда, неги), как правило связаны с миром живой природы.Соглядатаи его блаженства — не только волны или ветки, но и птицы, жеребцы, жуки:
Вокруг твоих красот клубилось столько строк,Что даже жук жужжал гекзаметры Гомера.
Таится в настойчивом зверолюбии поэта ещеодин — неочевидный и психологически весьма любопытный — аспект. Затравленный ибитый-перебитый людьми, автор естественно стремится хоть в какой-то иной сферевыступать с высоты доброй силы, опеки, даже, если хотите, главенства. Адля жуков, кошек, собак он — волшебный властелин (и во всем этом есть упоительно-светлое,мальчишеское самоутверждение!). Так, мандельштамовское «но не волк я по кровисвоей» получает в поэзии В.Блаженного совершенно новый поворот:
Но не волк я, не зверь — никого я не тронул укусом:Побродивший полвека по верстам и вехам судьбы,Я собакам и кошкам казался дружком-Иисусом,Каждой твари забитой я другом неназванным был.
После первого курса Витебского учительского института оказался в эвакуации (1941), работал учителем истории. В 1946 вернулся в Белоруссию, жил в Минске, работал переплётчиком, художником комбината бытовых услуг, фотографом-лаборантом в артели инвалидов. Переписывался с Борисом Пастернаком, Виктором Шкловским, Арсением Тарковским. Первые стихи датируются 1943; первая публикация в 1982; первая книга вышла в 1990.
Поэзия Блаженного уже в начале 1990-х привлекла к себе наибольшее внимание своей религиозной заостренностью. Питаясь отчасти иудаистской традицией спора человека с Богом, отчасти традицией русского юродства, лирический субъект Блаженного ожесточенно упрекает Бога за страдания слабых и невинных (не только людей, но и животных):
И с той же страстью признаётся ему в любви:
По публикациям рубежа 1990-2000-х становится ясно, что богоборчество Блаженного, его заступничество за всех малых тварей мира — не единственный стержень его поэзии: столь же властно на протяжении всего творческого пути звучит в его стихах эротическая тема. Поздние стихи Блаженного полны также откликов на волновавшие его явления русской поэзии и писательские судьбы, причём наряду с проникновенным обращениями к Марине Цветаевой и Фёдору Сологубу Блаженный выказывает интерес и к таким значительным, но почти не изданным авторам, как Леонид Аронзон. При общем предпочтении силлабо-тонического стихосложения Блаженный уже в 1940-е гг. успешно обращался к верлибру, и его вклад в развитие русского верлибра представляется весьма значительным, хотя публикация ранних верлибров Блаженного оказалась задержана более чем на полвека.
Несмотря на неучастие в литературной жизни Белоруссии (лишь за несколько месяцев до смерти Блаженный был приглашен в редакционный совет журнала «Немига литературная»), Вениамин Блаженный стал в 1990-е гг. центральной фигурой в русской поэзии Белоруссии, оказав влияние на ряд авторов, в том числе на наиболее заметного минского поэта 2000-х гг. Дмитрия Строцева.
Труды
- Возвращение к душе. — М.: Советский писатель, 1990.
- Слух сердца. — Минск, 1990.
- Сораспятье. — Минск: Итекс-олегран, 1995.
- Стихотворения. 1943-1997. — М.: РИК Русанова, «Арион», 1998.
- Скитальцы духа / сост. С. А. Аксенова-Штейнгруд, Я. З. Басин. — Минск: Четыре четверти, 2000.
- Моими очами: Стихи последних лет. — М.: АРГО-РИСК; Тверь: Колонна, 2005.
- Верлибры. — Мн.: Новые мехи, 2011.
Он был маленьким человеком — с обывательской точки зрения. И грандиозным творческим феноменом — по мнению знатоков литературы. Вениамин Михайлович долгие годы работал в Минске в артели инвалидов, на комбинате надомного труда — переплетчиком, корректором, фотолаборантом, художником, рисующим вывески. И мало кто знал, что он был поэтом. О его жизни и творчестве — рассказ корреспондента агентства «Минск-Новости».
Тайное признание
Мало кто знал? Но зато какие люди! Начиная еще с 40-х годов прошлого века Вениамин нет-нет да и вырывался в Москву — возил стихи на прочтение поэтическим мэтрам. Приезжал и в Переделкино к Борису Пастернаку. Знаменитый поэт понимал, что парень отменно беден, и как-то предложил гостю 200 рублей. Тот взял. Положил деньги в книгу. В ней они и хранились несколько десятилетий. Как память о знакомом небожителе.
Во время их первой встречи Пастернак сказал Вениамину: «Некоторые ваши стихи мне понравились». И молодой автор вежливо ответил: «Мне тоже нравятся некоторые ваши стихи».
Другой небожитель, тончайший мастер стихосложения, о котором говорят как о наследнике Серебряного века русской поэзии, Арсений Тарковский в своем письме Вениамину признавался: «Ваш диктат поэта мощен, подчиняешься ему беспрекословно».
«Много лет я не слышал, не читал стихов такой силы и красоты», — сообщал Блаженному признанный мэтр Александр Межиров.
Александр Кушнер, которого нобелевский лауреат Иосиф Бродский называл одним из лучших лирических поэтов ХХ века, после прочтения рукописи минского автора писал ему: «Это поразительные стихи»…
Но даже столь значимые персоны не могли помочь Вениамину опубликовать хотя бы строчку.
Я не вовсе ушел, я оставил себя в каждом облике -Вот и недруг, и друг, и прохожий ночной человек -Все во мне, всюду я — на погосте, на свалке, на облаке,Я ушел в небеса — и с живыми остался навек…Вениамин Блаженный
Стена
Почему его стихи были непечатными?
Вениамин Айзенштадт (фамилия по паспорту) ничем не мог порадовать советских книгоиздателей. Нет, антисоветчины в его произведениях не было, но вот темы, темы… Ведь как тогда формировался в издательствах первый сборник поэта? Обязательно в нем должны были иметься стихи, отражающие дух времени в том его представлении, который сложился в головах редакторов. Сверх того можно было добавить и что-нибудь от себя. А Вениамин Михайлович писал о вечном. Его стихи — как вещие сны. Его образы — как видения в пламени костра, и не зря говорят, что на огонь можно смотреть бесконечно. Это долгий, раз за разом возобновляющийся разговор с давно ушедшими отцом и матерью. Это разговор с Богом — настолько искренний, что иногда за него, Бога, становится страшно. Это размышления о нас под Богом, а мы — это и человек, и воробей, и волк, и кошка (а раз так, то кто тут более праведник?). Вот, собственно, и все темы. Правда, они у Блаженного как ветви дерева, от которых отходят побеги второго, третьего порядка. Так, например, есть на этом древе и ветка эротики. Я не знаю, кто еще так мощно и не пошло писал «об этом».
Темы были непроходными. Однако здесь мне могут сказать: а ведь Арсений Тарковский тоже не умел угождать редактуре, но печатался… Сравнение неуместно. У Тарковского было то, что именуется статусом: успешный литературный переводчик, журналист. Но и он свою первую поэтическую книгу издал в 55. Издал в тот год, кстати, когда его сын, кинорежиссер Андрей Тарковский, получил Гран-при Венецианского кинофестиваля. А какой статус был у Блаженного? Недоучка, окончивший перед войной один курс пединститута. Сумасшедший с соответствующей справкой. Художник, рисующий вывески. Так и слышу реплику под прокуренными издательскими сводами: «Нет, ребята, такие поэты нам не нужны…»
«Недоучка» и «сумасшедший»
Эти два слова здесь надо пояснить. В Белорусском государственном архиве-музее литературы и искусства, где я знакомился с рукописями поэта, мне довелось пролистать и многочисленные общие тетради, в которые Вениамин Михайлович вписывал цитаты, фрагменты из произведений писателей и поэтов. У какого студента есть такие конспекты?! Когда в 1990-е годы наконец стали выходить книги Блаженного, к нему потянулись работники издательств, литераторы. Сохранились магнитофонные записи размышлений Блаженного на этих встречах. Спокойный голос человека, который не стремится произвести впечатление, а просто говорит как дышит. Если бы Вениамин Михайлович читал лекции, на них бы ходили не только те студенты, для которых они предназначены по расписанию, но и с других факультетов, из других вузов.
А что касается сумасшествия… Соседи Блаженного по дому, в котором он жил, говорили мне, что ничего такого не заметили. Интеллигентный, неизменно вежливый, спокойный человек. Правда, беспомощный в быту.
Впрочем, соответствующая справка у Блаженного была. Иногда он проводил некоторое время в больнице. Но не стоит обращать на этот факт большого внимания, тем более что все мы чем-нибудь болеем. Однажды художник живописного цеха Айзенштадт позволил себе покритиковать начальника. А тот возьми да и скажи сотрудникам: «Берегитесь этого шизофреника!» И Вениамин Михайлович вынужден был письменно поставить точки над i в этом вопросе. Он попросил руководство комбината высказать порицание начальнику цеха и при этом разъяснял: «Да, действительно… в системе бытобслуживания я 16 лет назад трудоустроился как инвалид 3-й группы с данным диагнозом. Но за 16 лет работы я… не дал повода усомниться в своем здравомыслии и умении вести себя в коллективе…» И далее податель жалобы говорит о том, что коллеги доверяют ему: избрали председателем товарищеского суда комбината, а ранее избирали членом профгруппы, профоргом цеха. Разве он не имеет права честно высказать свое мнение?
Прорыв
Первая книга Блаженного вышла в свет Москве в 1990-м, когда поэту было почти 70. В том же году и в Минске издали сборник. Времена были перестроечные, но еще не настолько, чтобы сборники сложились так, как хотел автор. Однако в середине 1990-х ему повезло на встречу, которая позволила составить новое издание по своему разумению. Когда в Минск приехал с гастролями Юрий Шевчук, его познакомили с поэтом. Певец и рок-поэт был так впечатлен встречей, что принудил своих продюсеров издать большим тиражом книгу Блаженного. Потом, когда Вениамин Михайлович читал кому-нибудь свои стихи, он обязательно держал этот томик — «Сораспятье» — под рукой. Хотя всё помнил наизусть.
Стихи Блаженного стали открытием для читающей публики. Исследование его творчества опубликовал журнал «Вопросы литературы». Поэтесса и весьма уважаемый литературный критик Татьяна Бек в своем послесловии к одному из сборников поэта говорила о нем как о «грандиозном творческом феномене». Вот ведь кем был, как оказалось, этот маленький человек.
Клавдия
Соседи Блаженного по дому № 47 на улице Короля говорили мне, что настоящим спасением для Вениамина Михайловича была его супруга Клавдия Тимофеевна. Казачка по рождению, фронтовичка, кавалер ордена Боевого Красного Знамени, она имела твердый характер и по-настоящему женское сердце. Своего суженого старалась оградить от житейских проблем. Как инвалид войны получила двухкомнатную квартиру. Приобрела автомобиль и даже путешествовала с мужем: они дважды съездили на Кавказ. Будучи профессиональной машинисткой, без конца перепечатывала рукописи супруга. Поскольку в определенные годы хорошую новую книгу в стране можно было купить только по блату, Клавдия Тимофеевна пользовалась положенной ей льготой, чтобы приобретать свежие издания, которые муж отслеживал по издательским анонсам. А если книга все же уплывала к чиновным людям, Клавдия Тимофеевна шла по кабинетам — ругаться и требовать. А ходить ей было трудно — одну ногу потеряла на войне, вторая тоже была изранена. Годами ей не могли сделать удобный протез.
Когда она болела и лежала в больнице, соседи по ее просьбе опекали поэта. Одна соседка мерила давление и готовила горячие бутерброды с сыром, другая кормила завтраком, третья прибирала в квартире.
Супруги жалели и понимали друг друга. Была ли любовь? В музее-архиве я случайно наткнулся на маленький, величиной со спичечный коробок, блокнотик. В нем — дневниковая запись Клавдии. Суббота, 10 часов вечера. Год не проставлен. Начал читать и отложил блокнотик в сторону. В нем — личное. Конечно, была любовь.
Когда в 1999 году она умерла, он не сидел у гроба и не вышел провожать. Это было выше его сил.
А через две недели умер и он.
Урок чтения
Знал я одну маленькую девочку. Она была смышленой и в 4 года научилась читать. Положив книжку на пол, вставала над ней и читала про себя, только шевеля губами. Если в сказке были страшные места, закрывала ладошками глаза, а потом через щелочку подглядывала и читала дальше. Вот так и я одолевал сочинения Вениамина Блаженного. Обжигает, но тянет дочитать.
Предлагаю и вам это прочувствовать, если еще не знакомы с произведениями уникального автора.
11 мин.
Не так давно в нашу Высшую школу на Покровке пришли два молодых человека. Они представились как поэты-христиане из Белоруссии, сказали, что хотят познакомиться с сотрудниками журнала «Православная община», поскольку он имеет постоянную поэтическую страничку. Нас пригласили на ежегодный христианский поэтический фестиваль в Минск, а на прощанье подарили несколько своих изданий.
Одна книга бросилась в глаза сразу: на обложке грубыми мазками-крест, выше — ярко-красная славянизированная надпись «Сораспятье»*, еще выше — имя автора: Вениамин Блаженный*. Все три компонента обложки настораживали: и слишком вольное обращение с формами креста, и показавшееся претенциозным название сборника, и псевдоним, который вызывал в памяти ассоциацию скорее не с Василием Блаженным, а c Иваном Бездомным из известного булгаковского романа. Однако лицо на фотографии (на него сейчас смотрите и вы) успокоило — от человека с таким взглядом нельзя ожидать кощунства. Настрой на «вежливое чтение» исчез сразу же после просмотра первых двух страничек, где Арсений Тарковский, Межиров, Кушнер и другие известные поэты и литераторы в высоких и в то же время очень личных тонах благодарили автора.
* Сборник стихов Вениамина Блаженного «Сораспятье» издан в Минске в 1995 г. ООО «ИНТЕКС» и «ОЛЕГРАН» (при поддержке известного музыканта Юрия Шевчука и его друзей)
«Дорогой друг! Вы настоящий поэт. Это не орден. Это слова почти печальные… Настоящий поэт — редкое существо. Одинокое существо. Но он нужен как птица, летящая впереди треугольника… » (Виктор Шкловский).
Думаю, впрочем, что Вениамин Михайлович Айзенштадт (Блаженный) по-настоящему блажен — из-за несомненной причастности его поэзии началу Нагорной проповеди. Вот какие у него темы: отверженный всеми, осмеянный, воистину «блаженный» отец, вечно больная, страдающая мама, страдающие нищие, кошки, собаки, сам автор, страдающий Бог… Не ищите в двух последних словах ереси патрипассианства. Это всего лишь достигнутое опытным путем утверждение, что Бог — Жив.
Иосифу Бродскому принадлежит афоризм: стихи теперь нужно писать словами, а не фразами. Это абсолютно верно для противопоставления поэзии истинной и поэзии бездуховной (точнее, поэзии, питающейся от духов, а не от Духа). Когда же человек молится Богу, беседует с Ним или даже спорит, как Иов, — об этом можно писать как угодно: словами, фразами, не боясь повторений, узости, неотделанности текста. «Дух дышит, где хочет.»
« … И это обо мне вам сказано сурово: Он будет бос и наг, и разумом убог, Но это на него сойдет святое слово, И горестным перстом его пометит Бог… »
«Горестный перст» — такого не придумаешь. Горечь можно узнать только на вкус. И это дает поэту право на многое, например (может быть, случайно) продолжить… Пушкина. Не так, как Брюсов, писавший вариации «Медного всадника». Стилизуясь, можно учиться, но творить удается лишь тем, кто берется за ту же тему с самого начала (опасность сфальшивить в таком случае сильно возрастает).
Все помнят: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный… » Пушкин открыл эту тему вновь, перелагая, точнее, переосмысляя Горация. Открыть что-то после Горация и Пушкина (да и Державин тоже писал об этом), именно открыть, а не «придумать», совсем уж трудно. Однако…
Оба великих поэта, — один, сказав «Нет, не весь я умру», а другой: «Нет, весь я не умру», — имели ввиду лишь душу, причастную поэзии. Тело поэта («прах») для них особого значения не имеет. В. Блаженный, почти повторяя вначале их строку (он пишет: «И, быть может, умру я не весь…»), заканчивает ее ошеломляюще: «… а всего лишь на треть» (!). Что это за треть?
«Только руки умрут, только руки — приметы бессилья …»
Значит, пальцы, которые «просятся к перу», и так далее, — смертны. А ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ — НЕТ.
Значит, вечно будет жить не поэзия, а человек, который в земной жизни хотел только одного, — чтобы его «не отвергла вселенская высь…»
Место рук тогда не останется пустым. Что будет вместо них — вы, наверное, уже догадались. Если нет, — поищите рифму на слово «бессилья». Помня, что «сила Божия в немощи совершается…»
Александр Копировский.
Вениамин Блаженный * * *
Воробушек, воробушек, Мороз ударил дробью. Спасешься ли на веточке — Иль рухнешь снежным комом? Воробушек, воробушек, Твое — мое здоровье Висит на голой веточке, — А мир зовется домом. Давно я стал попутчиком Бездомной малой твари, И согреваюсь лучиком, Когда со мною в паре Собаки лохмоногие, Пичужки одинокие… — Ах, странники убогие, Вы машете руками!… Воробушек, воробушек, Душа играет в теле, Хоть с веточки на веточку, А все же мы взлетели. Я тоже вскинул ноженьки И взмыл, как птенчик, в небо! Я тоже видел Боженьку — Он был как птица-лебедь! Когда бы мог я, глупенький, Затмить собою небо! Когда бы мог я клювиком Добыть Христова хлеба, Христова, чудотворного — И тем, кто жил, как дети, И тем, кто чуда вздорного Не ожидал на свете…
БЛАЖЕННЫЙ
Все равно меня Бог в этом мире бездомном отыщет, Даже если забьют мне в могилу осиновый кол… Не увидите вы, как Спаситель бредет по кладбищу, Не увидите, как обнимает могильный Он холм. _ О, Господь, _ Ты пришел слишком поздно, а кажется _ рано, Как я ждал Тебя, как истомился в дороге земной… Понемногу землей заживилась смертельная рана, Понемногу и сам становлюсь я могильной землей. Ничего не сберег я, Господь, этой горькою ночью, Все досталось моей непутевой подруге-беде… Но в лохмотьях души я сберег Тебе сердца комочек, Золотишко мое, то, что я утаил от людей. …Били в душу мою так, что даже на вздох не осталось, У живых на виду я стоял, и постыл и разут… Ну а все-таки я утаил для Тебя эту малость, Золотишко мое, неразменную эту слезу. …Ах, Господь, ах, дружок, Ты, как я, неприкаянный нищий, Даже обликом схож и давно уж по-нищему мертв… Вот и будет вдвоем веселей нам, дружкам, на кладбище, Там, где крест от слезы — от Твоей, от моей ли — намок. Вот и будет вдвоем веселее поэту и Богу… Что за чудо — поэт, что за чудо — замызганный Бог… На кладбище в ночи обнимаются двое убогих, Не поймешь по приметам, а кто же тут больше убог.
Прибежище мое — Дом обреченно-робких, Где я среди других убогих проживал, Где прятал под матрац украденные корки И ночью, в тишине — так долго их жевал. …Вот эта корка — Бог, ее жуют особо, Я пересохший рот наполню не слюной, А вздохом всей души, восторженной до гроба, Чтобы размякший хлеб и Богом был, и мной. Чтобы я проглотил Христово Обещанье, — И вдруг увидел даль и нищую суму, И Дом перешагнул с котомкой за плечами, И вышел на простор Служения Ему…
Опять я нарушил какую-то заповедь Божью, Иначе бы я не молился вечерней звезде, Иначе бы мне не пришлось с неприкаянной дрожью Бродить по безлюдью, скитаться неведомо где. Опять я в душе не услышал Господнее слово, Господнее слово меня обошло стороной, И я в глухоту и в безмолвие слепо закован, Всевышняя милость сегодня побрезгала мной. Господь, Твое имя наполнило воздухом детство И крест Твой вселенский — моих утоление плеч, И мне никуда от Твоих откровений не деться, И даже в молчаньи слышна Твоя вещая речь.
Нет, я не много знал о мире и о Боге, Я даже из церквей порою был гоним, И лишь худых собак встречал я на дороге, Они большой толпой паломничали в Рим. Тот Рим был за холмом, за полем и за далью, Какой-то зыбкий свет мерещился вдали, И тосковал и я звериною печалью О берегах иной, неведомой земли. Порою нас в пути сопровождали птицы, Они летели в даль, как легкие умы, Казалось, что летят сквозные вереницы Туда, куда бредем без устали и мы. И был я приобщен к одной звериной тайне: Повсюду твой приют и твой родимый дом, И вечен только путь, и вечно лишь скитанье, И сирые хвалы на поле под кустом…Родная матушка утешит боль, Утешит боль и скажет так: — Сынок, Уйдем с тобой в небесную юдоль, Сплетем в лугах Спасителю венок. Венок прекрасен, а Спаситель сир, Он кончил с мирозданием игру, Он покорил Господним словом мир, Теперь Он зябнет, стоя на ветру. — Спаситель, наш венок из сорных трав, Но знаем мы, что он Тебе к лицу, И Ты, как нищий, праведен и прав, Угоден Ты и небу, и Творцу. Стоишь Ты на печальном рубеже, Отвергнут миром и для всех чужой, Но это Ты — велел Своей душе Быть миром, и свободой, и душой.
Я не просто пришел и уйду, Я возник из себя не случайно, Я себя созерцал, как звезду, А звезда — это Божия тайна. А звезда — это тайна небес, Тайна вечности животворящей, И порой затмевался мой блеск, А порой разгорался все ярче… Но я был бы совсем одинок, Потерял во вселенной дорогу, Если б мне не сопутствовал Бог, Возвращал к правоте и истоку.И я понял, откуда огонь: Это Кто-то с отвагой святою Положил мне на сердце ладонь — И оно запылало звездою…
И не то, чтобы я высотой заколдован от гроба — Знаю, мне, как и всем, суждено на земле умереть, Но и смертью я Господом буду помечен особо И, быть может, умру я не весь, а всего лишь на треть. Только руки умрут, только руки — приметы бессилья, Что с бескрылою долей моею навеки сжились, Но зато вместо рук из ключиц моих вырастут крылья — Вот тогда-то меня не отвергнет вселенская высь… Только высь! Только высь! Я о выси мечтал, как о небе, Я о небе мечтал, как о Боге, — и вот высота Заприметила мой одинокий скитальческий жребий, — Где-то птицею стала земная моя суета…
На каком языке мне беседовать с Богом?.. Может быть, он знаком только зверям и детям, Да еще тем худым погорельцам убогим, Что с постылой сумою бредут на рассвете… Может быть, только птицам знакомо то слово, Что Христу-птицелюбу на душу ложится, И тогда загорается сердце Христово — И в беззвездной ночи полыхает зарница… И я помню, что мама порой говорила Те слова, что ребенку совсем непонятны, А потом в поднебесьи стыдливо парила, А я маму просил: — Возвращайся обратно…
* * * Когда бы так заплакать радостно, Чтобы слеза моя запела И, пребывая каплей в радуге, Светилось маленькое тело. Чтобы слеза моя горчайшая Была кому-то исцеленьем, Была кому-то сладкой чашею И долгой муки утоленьем. Когда бы так заплакать бедственно, Чтобы смешались в этом плаче Земные вздохи и небесные, Следы молений и палачеств. Заплакать с тайною надеждою, Что Бог услышит эти звуки — И сыну слабому и грешному Протянет ласковые руки…