Человек — сам творец своей славы
Мистер Хангертон, отец моей Глэдис, отличался невероятной бестактностью и был похож на распушившего перья старого какаду, правда, весьма добродушного, но занятого исключительно собственной особой. Если что-нибудь могло оттолкнуть меня от Глэдис, так только крайнее нежелание обзавестись подобным тестем. Я убеждён, что мои визиты в «Каштаны» три раза на неделе мистер Хангертон приписывал исключительно ценности своего общества и в особенности своих рассуждений о биметаллизме — вопросе, в котором он мнил себя крупным знатоком.
В тот вечер я больше часу выслушивал его монотонную болтовню о снижении стоимости серебра, обесценивании денег, падении рупии и о необходимости установления правильной денежной системы.
Представьте себе, что вдруг потребуется немедленная и одновременная уплата всех долгов в мире! — воскликнул он слабеньким, но преисполненным ужаса голосом. — Что тогда будет при существующей системе?
Я, как и следовало ожидать, сказал, что в таком случае мне грозит разорение, но мистер Хангертон остался недоволен этим ответом; он вскочил с кресла, отчитал меня за моё всегдашнее легкомыслие, лишающее его возможности обсуждать со мной серьёзные вопросы, и выбежал из комнаты переодеваться к масонскому собранию.
Наконец-то я остался наедине с Глэдис! Минута, от которой зависела моя дальнейшая судьба, наступила. Весь этот вечер я чувствовал себя так, как чувствует себя солдат, ожидая сигнала к отчаянной атаке, когда надежда на победу сменяется в его душе страхом перед поражением.
Глэдис сидела у окна, и её горделивый тонкий профиль чётко рисовался на фоне малиновой шторы. Как она была прекрасна! И в то же время как далека от меня! Мы с ней были друзьями, большими друзьями, но мне никак не удавалось увести её за пределы тех чисто товарищестких отношений, какие я мог поддерживать, скажем, с любым из моих коллег-репортёров «Дейли-газетт», — чисто товарищеских, добрых и не знающих разницы между полами. Мне претит, когда женщина держится со мной слишком свободно, слишком смело. Это не делает чести мужчине. Если возникает чувство, ему должна сопутствовать скромность, насторожённость — наследие тех суровых времён, когда любовь и жестокость часто шли рука об руку. Не дерзкий взгляд, а уклончивый, не бойкие ответы, а срывающийся голос, опущенная долу головка — вот истинные приметы страсти. Несмотря на свою молодость, я знал это, а может быть, такое знание досталось мне от моих далёких предков и стало тем, что мы называем инстинктом.
Глэдис была одарена всеми качествами, которые так влекут нас к женщине. Некоторые считали её холодной и чёрствой, но мне такие мысли казались предательством. Нежная кожа, смуглая, почти как у восточных женщин, волосы цвета воронова крыла, глаза с поволокой, полные, но прекрасно очерченные губы — всё это говорило о страстной натуре. Однако я с грустью признавался себе, что до сих пор мне не удалось завоевать её любовь. Но будь что будет — довольно неизвестности! Сегодня вечером я добьюсь от неё ответа. Может быть, она откажет мне, но лучше быть отвергнутым поклонником, чем довольствоваться навязанной тебе ролью добродетельного братца!
Придя к такому выводу, я уже хотел было прервать затянувшееся неловкое молчание, как вдруг почувствовал на себе критический взгляд тёмных глаз и увидел, что Глэдис улыбается, укоризненно качая своей гордой головкой.
Чувствую, Нэд, что вы собираетесь сделать мне предложение. Не надо. Пусть всё будет по-старому, так гораздо лучше.
Я придвинулся к ней поближе.
Почему вы догадались? — Удивление моё было неподдельно.
Как будто мы, женщины, не чувствуем этого заранее! Неужели вы думаете, что нас можно застигнуть врасплох? Ах, Нэд! Мне было так хорошо и приятно с вами! Зачем же портить нашу дружбу? Вы совсем не цените, что вот мы — молодой мужчина и молодая женщина — можем так непринуждённо говорить друг с другом.
Право, не знаю, Глэдис. Видите ли, в чём дело… столь же непринуждённо я мог бы беседовать… ну, скажем, с начальником железнодорожной станции. — Сам не понимаю, откуда он взялся, этот начальник, но факт остаётся фактом: это должностное лицо вдруг выросло перед нами и рассмешило нас обоих. — Нет, Глэдис, я жду гораздо большего. Я хочу обнять вас, хочу, чтобы ваша головка прижалась к моей груди. Глэдис, я хочу…
Увидев, что я собираюсь осуществить свои слова на деле, Глэдис быстро поднялась с кресла.
Нэд, вы всё испортили! — сказала она. — Как бывает хорошо и просто до тех пор, пока не приходит это! Неужели вы не можете взять себя в руки? — Но ведь не я первый это придумал! — взмолился я. — Такова человеческая природа. Такова любовь.
Да, если любовь взаимна, тогда, вероятно, всё бывает по-другому. Но я никогда не испытывала этого чувства.
Вы с вашей красотой, с вашим сердцем! Глэдис, вы же созданы для любви! Вы должны полюбить.
Тогда надо ждать, когда любовь придёт сама.
Но почему вы не любите меня, Глэдис? Что вам мешает — моя наружность или что-нибудь другое?
И тут Глэдис немного смягчилась. Она протянула руку — сколько грации и снисхождения было в этом жесте! — и отвела назад мою голову. Потом с грустной улыбкой посмотрела мне в лицо.
Нет, дело не в этом, — сказала она. — Вы мальчик не тщеславный, и я смело могу признаться, что дело не в этом. Всё гораздо серьёзнее, чем вы думаете.
Мой характер?
Она сурово наклонила голову.
Я исправлюсь, скажите только, что вам нужно. Садитесь, и давайте всё обсудим. Ну, не буду, не буду, только сядьте!
Глэдис взглянула на меня, словно сомневаясь в искренности моих слов, но мне её сомнение было дороже полного доверия. Как примитивно и глупо выглядит всё это на бумаге! Впрочем, может, мне только так кажется? Как бы там ни было, но Глэдис села в кресло.
Теперь скажите, чем вы недовольны?
Я люблю другого.
Настал мой черёд вскочить с места.
Не пугайтесь, я говорю о своём идеале, — пояснила Глэдис, со смехом глядя на моё изменившееся лицо. — В жизни мне такой человек ещё не попадался.
Расскажите же, какой он! Как он выглядит?
Он, может быть, очень похож на вас.
Какая вы добрая! Тогда чего же мне не хватает? Достаточно одного вашего слова! Что он — трезвенник, вегетарианец, аэронавт, теософ, сверхчеловек? Я согласен на всё, Глэдис, только скажите мне, что вам нужно!
Такая податливость рассмешила её.
Прежде всего вряд ли мой идеал стал бы так говорить. Он натура гораздо более твёрдая, суровая и не захочет с такой готовностью приспосабливаться к глупым женским капризам. Но что самое важное — он человек действия, человек, который безбоязненно взглянет смерти в глаза, человек великих дел, богатый опытом, и необычным опытом. Я полюблю не его самого, но его славу, потому что отсвет её падёт и на меня. Вспомните Ричарда Бёртона . Когда я прочла биографию этого человека, написанную его женой, мне стало понятно, за что она любила его. А леди Стенли ? Вы помните замечательную последнюю главу из её книги о муже? Вот перед какими мужчинами должна преклоняться женщина! Вот любовь, которая не умаляет, а возвеличивает, потому что весь мир будет чтить такую женщину как вдохновительницу великих деяний!
Для подавляющего большинства читателей Артур Конан Дойл является автором детективов и литературным отцом сыщика Шерлока Холмса. Но на его счету есть и другие произведения, пусть и не такие популярные, как рассказы о похождениях великого детектива. К ним относится и повесть «Затерянный мир», краткое содержание которой мы и попробуем вам изложить.
Здесь сэр Артур выступает перед читателями в качестве фантаста. Автор обращается к флоре и фауне юрского периода, делая смелое предположение о том, что на нашей планете вполне могли сохраниться динозавры, живущие до сих пор в труднодоступных и малоизученных уголках земли. На момент написания книги самым малоизученным местом на планете была впрочем, там и сейчас есть немало мест, куда «не ступала нога белого человека», как любили выражаться современники автора.
Конан Дойл — «Затерянный мир»
Начнем заново излагать краткое содержание. «Затерянный мир» начинается с объяснения в любви. Подающий надежды репортер Эдуард Мелоун просит руки и сердца своей возлюбленной Глэдис. Девушка же отказывает ему по той причине, что он слишком зауряден для ее возвышенной натуры, и что ее мужем может рассчитывать стать только выдающаяся и отважная личность, способная ради любви совершать рискованные поступки. Находясь под впечатлением от такой отповеди, наш герой бегом кидается к редактору, требуя тотчас же отправить его в самое рискованное место на Земле. Дабы он мог сделать оттуда выдающийся репортаж. Умудренный жизнью редактор удовлетворяет просьбу честолюбивого юноши. Самым опасным поручением оказывается задание взять интервью у скандально известного профессора Челленджера, прославившегося на весь Лондон своей патологической нелюбовью к журналистской братии. Мелоуну остается только согласиться на это задание, и после небольшой драки с профессором он получает приглашение посетить пресс-конференцию, на которой Челленджер должен выступить с сенсационным заявлением.
Как уже догадались все читатели книги «Затерянный мир», краткое содержание которой мы и излагаем, это заявление состоит в том, что динозавры не вымерли. Профессор сам видел их во время своей экспедиции, но не сумел сберечь доказательства. Научная общественность обсмеяла столь смелое утверждение, но решила все же организовать еще одну экспедицию, состоящую из оппонента Челленджера профессора Саммерли и независимых общественных представителей. Естественно, наш герой решает стать этим самым представителем от прессы. Вторым кандидатом выступил известный охотник лорд Джон Рокстон.
Состав комиссии утвержден, и группа смельчаков выезжает в Южную Америку. Там к ним неожиданно присоединяется и Челленджер, который решает лично возглавить экспедицию. После многочисленных приключений они подходят к подножию плато, на котором и расположен затерянный мир.
Краткое содержание повести не предполагает подробного пересказа перипетий сюжета, заинтересованный человек их сам прочтет в книге, мы же только обрисуем в общих чертах канву произведения. Волей судьбы и преступного заговора наши герои оказываются отрезанными от мира на этом загадочном плато и вынуждены не просто наблюдать за динозаврами как исследователи, но и спасать свои жизни, на которые активно покушаются плотоядные ящеры.
После многочисленных приключений экспедиции все же удается покинуть затерянный мир. Краткое содержание их путешествия записано нашим репортером, и он предоставляет его в свою редакцию сразу по возвращении. Собирается новая конференция, теперь уже четверо утверждают, что динозавры живы. Но снова находятся скептики, которые не верят в это. Если раньше подвергались сомнению только слова Челленджера, то теперь высказывают недоверие и к сообщению нашей героической четверки. Но наученный горьким опытом Челленджер предъявляет собравшимся живого птеродактиля, чем полностью подтверждает правдивость своих утверждений.
Наших путешественников провозглашают чуть ли не национальными героями, и молодой влюбленный спешит к своей Глэдис, дабы повторить попытку предложения руки и сердца. Теперь он может рассчитывать на взаимность, так как благодаря ему обнаружен целый затерянный мир.
Артур Конан Дойл
Затерянный мир (и)
Глава I. Человек — сам творец своей славы
Мистер Хангертон, отец моей Глэдис, отличался невероятной бестактностью и был похож на распушившего перья старого какаду, правда, весьма добродушного, но занятого исключительно собственной особой. Если что-нибудь могло оттолкнуть меня от Глэдис, так только крайнее нежелание обзавестись подобным тестем. Я убеждён, что мои визиты в «Каштаны» три раза на неделе мистер Хангертон приписывал исключительно ценности своего общества и в особенности своих рассуждений о биметаллизме — вопросе, в котором он мнил себя крупным знатоком.
В тот вечер я больше часу выслушивал его монотонную болтовню о снижении стоимости серебра, обесценивании денег, падении рупии и о необходимости установления правильной денежной системы.
Представьте себе, что вдруг потребуется немедленная и одновременная уплата всех долгов в мире! — воскликнул он слабеньким, но преисполненным ужаса голосом. — Что тогда будет при существующей системе?
Я, как и следовало ожидать, сказал, что в таком случае мне грозит разорение, но мистер Хангертон остался недоволен этим ответом; он вскочил с кресла, отчитал меня за моё всегдашнее легкомыслие, лишающее его возможности обсуждать со мной серьёзные вопросы, и выбежал из комнаты переодеваться к масонскому собранию.
Наконец-то я остался наедине с Глэдис! Минута, от которой зависела моя дальнейшая судьба, наступила. Весь этот вечер я чувствовал себя так, как чувствует себя солдат, ожидая сигнала к отчаянной атаке, когда надежда на победу сменяется в его душе страхом перед поражением.
Глэдис сидела у окна, и её горделивый тонкий профиль чётко рисовался на фоне малиновой шторы. Как она была прекрасна! И в то же время как далека от меня! Мы с ней были друзьями, большими друзьями, но мне никак не удавалось увести её за пределы тех чисто товарищестких отношений, какие я мог поддерживать, скажем, с любым из моих коллег-репортёров «Дейли-газетт», — чисто товарищеских, добрых и не знающих разницы между полами. Мне претит, когда женщина держится со мной слишком свободно, слишком смело. Это не делает чести мужчине. Если возникает чувство, ему должна сопутствовать скромность, насторожённость — наследие тех суровых времён, когда любовь и жестокость часто шли рука об руку. Не дерзкий взгляд, а уклончивый, не бойкие ответы, а срывающийся голос, опущенная долу головка — вот истинные приметы страсти. Несмотря на свою молодость, я знал это, а может быть, такое знание досталось мне от моих далёких предков и стало тем, что мы называем инстинктом.
Глэдис была одарена всеми качествами, которые так влекут нас к женщине. Некоторые считали её холодной и чёрствой, но мне такие мысли казались предательством. Нежная кожа, смуглая, почти как у восточных женщин, волосы цвета воронова крыла, глаза с поволокой, полные, но прекрасно очерченные губы — всё это говорило о страстной натуре. Однако я с грустью признавался себе, что до сих пор мне не удалось завоевать её любовь. Но будь что будет — довольно неизвестности! Сегодня вечером я добьюсь от неё ответа. Может быть, она откажет мне, но лучше быть отвергнутым поклонником, чем довольствоваться навязанной тебе ролью добродетельного братца!
Придя к такому выводу, я уже хотел было прервать затянувшееся неловкое молчание, как вдруг почувствовал на себе критический взгляд тёмных глаз и увидел, что Глэдис улыбается, укоризненно качая своей гордой головкой.
Чувствую, Нэд, что вы собираетесь сделать мне предложение. Не надо. Пусть всё будет по-старому, так гораздо лучше.
Я придвинулся к ней поближе.
Почему вы догадались? — Удивление моё было неподдельно.
Как будто мы, женщины, не чувствуем этого заранее! Неужели вы думаете, что нас можно застигнуть врасплох? Ах, Нэд! Мне было так хорошо и приятно с вами! Зачем же портить нашу дружбу? Вы совсем не цените, что вот мы — молодой мужчина и молодая женщина — можем так непринуждённо говорить друг с другом.
Право, не знаю, Глэдис. Видите ли, в чём дело… столь же непринуждённо я мог бы беседовать… ну, скажем, с начальником железнодорожной станции. — Сам не понимаю, откуда он взялся, этот начальник, но факт остаётся фактом: это должностное лицо вдруг выросло перед нами и рассмешило нас обоих. — Нет, Глэдис, я жду гораздо большего. Я хочу обнять вас, хочу, чтобы ваша головка прижалась к моей груди. Глэдис, я хочу…
Увидев, что я собираюсь осуществить свои слова на деле, Глэдис быстро поднялась с кресла.
Нэд, вы всё испортили! — сказала она. — Как бывает хорошо и просто до тех пор, пока не приходит это! Неужели вы не можете взять себя в руки?
Но ведь не я первый это придумал! — взмолился я. — Такова человеческая природа. Такова любовь.
Да, если любовь взаимна, тогда, вероятно, всё бывает по-другому. Но я никогда не испытывала этого чувства.
Вы с вашей красотой, с вашим сердцем! Глэдис, вы же созданы для любви! Вы должны полюбить.
Тогда надо ждать, когда любовь придёт сама.
Но почему вы не любите меня, Глэдис? Что вам мешает — моя наружность или что-нибудь другое?
И тут Глэдис немного смягчилась. Она протянула руку — сколько грации и снисхождения было в этом жесте! — и отвела назад мою голову. Потом с грустной улыбкой посмотрела мне в лицо.
Нет, дело не в этом, — сказала она. — Вы мальчик не тщеславный, и я смело могу признаться, что дело не в этом. Всё гораздо серьёзнее, чем вы думаете.
Мой характер?
Она сурово наклонила голову.
Я исправлюсь, скажите только, что вам нужно. Садитесь, и давайте всё обсудим. Ну, не буду, не буду, только сядьте!
Глэдис взглянула на меня, словно сомневаясь в искренности моих слов, но мне её сомнение было дороже полного доверия. Как примитивно и глупо выглядит всё это на бумаге! Впрочем, может, мне только так кажется? Как бы там ни было, но Глэдис села в кресло.
Теперь скажите, чем вы недовольны?
Я люблю другого.
Настал мой черёд вскочить с места.
Не пугайтесь, я говорю о своём идеале, — пояснила Глэдис, со смехом глядя на моё изменившееся лицо. — В жизни мне такой человек ещё не попадался.
Расскажите же, какой он! Как он выглядит?
Он, может быть, очень похож на вас.
Какая вы добрая! Тогда чего же мне не хватает? Достаточно одного вашего слова! Что он — трезвенник, вегетарианец, аэронавт, теософ, сверхчеловек? Я согласен на всё, Глэдис, только скажите мне, что вам нужно!
Такая податливость рассмешила её.
Прежде всего вряд ли мой идеал стал бы так говорить. Он натура гораздо более твёрдая, суровая и не захочет с такой готовностью приспосабливаться к глупым женским капризам. Но что самое важное — он человек действия, человек, который безбоязненно взглянет смерти в глаза, человек великих дел, богатый опытом, и необычным опытом. Я полюблю не его самого, но его славу, потому что отсвет её падёт и на меня. Вспомните Ричарда Бёртона. Когда я прочла биографию этого человека, написанную его женой, мне стало понятно, за что она любила его. А леди Стенли? Вы помните замечательную последнюю главу из её книги о муже? Вот перед какими мужчинами должна преклоняться женщина! Вот любовь, которая не умаляет, а возвеличивает, потому что весь мир будет чтить такую женщину как вдохновительницу великих деяний!
Глэдис была так прекрасна в эту минуту, что я чуть было не нарушил возвышенного тона нашей беседы, однако вовремя сдержал себя и продолжал спор.
Не всем же быть Бертонами и Стенли, — сказал я. — Да и возможности такой не представляется. Мне, во всяком случае, не представилось, а я бы ею воспользовался!
Нет, такие случаи представляются на каждом шагу. В том-то и сущность моего идеала, что он сам идёт навстречу подвигу. Его не остановят никакие препятствия. Я ещё не нашла такого героя, но вижу его как живого. Да, человек — сам творец своей славы. Мужчины должны совершать подвиги, а женщины — награждать героев любовью. Вспомните того молодого француза, который несколько дней назад поднялся на воздушном шаре. В то утро бушевал ураган, но подъём был объявлен заранее, и он ни за что не захотел его откладывать. За сутки воздушный шар отнесло на полторы тысячи миль, куда-то в самый центр России, где этот смельчак и опустился. Вот о таком человеке я и говорю. Подумайте о женщине, которая его любит. Какую, наверно, она возбуждает зависть у других! Пусть же мне тоже завидуют, что у меня муж — герой!
Ради вас я пойду на всё!
Только ради меня? Нет, это не годится! Вы должны пойти на подвиг потому, что иначе не можете, потому, что такова ваша природа, потому, что мужское начало в вас требует своего выражения. Вот, например, вы писали о взрыве на угольной шахте в Вигане. А почему вам было не спуститься туда самому и не помочь людям, которые задыхались от удушливого газа?
Вышедший в 1912 году.
Это первая книга из цикла произведений о профессоре Челленджере . В романе описываются приключения британской экспедиции в Южную Америку . На скалистом недоступном плато (отсылка к столовой горе Рорайма) Челленджер со спутниками (профессором Саммерли, лордом Джоном Рокстоном и репортёром Мэлоуном, от чьего лица ведётся повествование) обнаруживают «затерянный мир» — район, заселённый динозаврами , млекопитающими , человекообезьянами и примитивными людьми каменного века .
Энциклопедичный YouTube
1/2
✪ Первозданная природа Затерянный Мир Древние Тепуи Венесуэлы
✪ Lost World Of Pompeii (Ancient Rome Documentary) | Timeline
Субтитры
Сюжет
Пытаясь добиться расположения красавицы Глэдис, молодой журналист-ирландец Эдуард Мелоун просит своего издателя дать ему какое-нибудь «опасное задание». Редактор Мак-Ардл даёт ему поручение взять интервью у нелюдимого и чудаковатого профессора Джорджа Челленджера, известного скандалиста и ненавистника журналистов. Первая же встреча Мелоуна с профессором заканчивается дракой, однако, Мелоуну удается добиться симпатии Челленджера, не подав полицейскому жалобу. Профессор объясняет журналисту причину его несогласий с ученым миром — однажды, во время поездки по Южной Америке , учёный обнаружил в маленькой деревне тело натуралиста по имени Мепл-Уайт. Изучив дневник покойного, Челленджер обнаружил, что в нём есть зарисовки совершенно неисследованной местности, а также динозавров рядом с людьми. Пользуясь дневником, профессор совершил поход в указанное место, которого местные туземцы сильно боятся, считая его обиталищем злого духа Курупури, и обнаружил гигантское плато , где подстрелил животное, оказавшееся доисторическим птеродактилем . С собой он привез крыло ящера и несколько фотографий — довольно слабые доказательства в пользу его теории.
Прототипом же само́й экспедиции Челленджера послужили экспедиции майора П. Г. Фоссета — друга А. Конан-Дойля, известного путешественника, проводившего топографические съёмки в верховьях бассейна Амазонки и попутно искавшего там затерянные индейские города, о которых сообщали испанские и португальские первопроходцы. С границ Венесуэлы в места изысканий Фоссета и перенесено действие романа. Со слов Фоссета описаны и некоторые животные «затерянного мира» — большая водяная змея озера Гледис и человекообезьяны. Прототип первой — 19-метровая анаконда , которая была, по словам Фоссета, убита им, прототип вторых — племя марикоски, встреченное Фоссетом. Оба сообщения Фоссета, равно как и сообщение о возможности существования затерянных в сельве городов и, например, чёрных ягуаров , были многократно осмеяны современниками. Теперь чёрных ягуаров можно видеть в зоопарке, в конце XX века ископаемые остатки анаконды, размером с фоссетовскую, но вымершую, были обнаружены (т. н. «мегабоа» []), а уже в XXI веке в сельве обнаружена оригинальная керамика, что свидетельствует о существовании в недавнем прошлом оседлых индейских поселений. [
Глава XVI. НА УЛИЦУ! НА УЛИЦУ! Я считаю своим долгом выразить глубокую признательность всем нашимдрузьям с Амазонки, которые так радушно нас приняли и проявили к намстолько внимания. Особую благодарность заслуживает сеньор Пеналоса идругие должностные лица бразильского правительства, чья помощь обеспечиланам возвращение домой, а также сеньор Перейра из города Пары,предусмотрительно заготовивший для нас все необходимое по части одежды,так что теперь нам не стыдно будет появиться в цивилизованном мире. К сожалению, мы плохо отплатили нашим благодетелям за ихгостеприимство. Но что же делать! Пользуюсь случаем заверить тех, ктовздумает отправиться по нашим следам в Страну Мепл-Уайта, что это будеттолько потеря времени и денег. В своих рассказах мы изменили все названия,и, как бы вы ни изучали отчеты экспедиции, все равно вам не удастся дажеблизко подойти к тем местам. Мы думали, что повышенный интерес к нам в Южной Америке носит чистоместный характер, но кто мог предположить, какую сенсацию произведут вЕвропе первые неясные слухи о наших приключениях! Оказывается, намиинтересовался не только ученый мир, но и широкая публика, хотя мы узналиоб этом сравнительно поздно. Когда «Иберия. была уже в пятидесяти милях от Саутгемптона,беспроволочный телеграф начал передавать нам депешу за депешей от разныхгазет и агентств, которые предлагали колоссальные гонорары хотя бы засамое краткое сообщение о результатах экспедиции. Однако долг обязывал наспрежде всего отчитаться перед Зоологическим институтом, поручившим нампроизвести расследование, и, посовещавшись между собой, мы отказалисьдавать какие-либо сведения в печать. Саутгемптон кишел репортерами, но ониничего не добились от нас, и поэтому легко себе представить, с какиминтересом публика ждала заседания, назначенного на вечер 7 ноября. Зал Зоологического института — тот самый, где создали комиссиюрасследования, — был признан недостаточно вместительным, и заседаниепришлось перенести в Куинс-Холл на Риджент-стрит. Теперь уже никто несомневается, что если б даже устроители сняли Альберт-Холл, то он тоже невместил бы всех желающих. Знаменательное заседание было назначено на второй вечер после нашегоприезда в Лондон. Предполагалось, что первый день уйдет у нас на личныедела. О своих я пока умалчиваю. Пройдет время, и, может быть, мне будетлегче думать и даже говорить обо всем этом. В начале своего повествованияя раскрыл читателю, какие силы побудили меня к действию. Теперь, пожалуй,следует показать, чем все это кончилось. Но ведь наступит же время, когдая скажу себе, что жалеть не о чем. Те силы толкнули меня на этот путь, ипо их воле я узнал цену настоящим приключениям. А теперь перейду к последнему событию, завершившему нашу эпопею.Когда я ломал себе голову, как бы получше описать его, взгляд мой упал наномер «Дейли-газетт» от 8 ноября, в котором был помещен подробнейший отчето заседании в Зоологическом институте, написанный моим другом и коллегой -Макдона. Приведу его здесь полностью, начиная с заголовка, — ведь всеравно лучше ничего не придумаешь. Наша «Дейли», гордая тем, что вэкспедиции принимал участие ее собственный корреспондент, уделила особенномного места событиям в Зоологическом институте, но другие крупные газетытоже не оставили их без внимания. Итак, предоставляю слово моему другуМакдона: НОВЫЙ МИР МНОГОЛЮДНОЕ СОБРАНИЕ В КУИНС-ХОЛЛЕ БУРНЫЕ СЦЕНЫ В ЗАЛЕ НЕОБЫЧАЙНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ ЧТО ЭТО БЫЛО? НОЧНАЯ ДЕМОНСТРАЦИЯ НА РИДЖЕНТ-СТРИТ (От нашего специального корреспондента) «Долгожданное заседание Зоологического института, на котором былзаслушан отчет комиссии, посланной год назад в Южную Америку проверитьсведения, сообщенные профессором Челленджером, о наличии формдоисторической жизни на этом материке, состоялось вчера в Куинс-Холле, имы смело можем сказать: этот день войдет в историю науки, ибо события егоносили столь необычайный и сенсационный характер, что вряд ли оникогда-либо изгладятся из памяти присутствующих. (О мой собрат по перу,Макдона! Какая чудовищно длинная вступительная фраза!) Официально пригласительные билеты распространялись только средичленов института и близких к ним лиц, но, как известно, последнее понятиевесьма растяжимо, и поэтому большой зал Куинс-Холл был набит биткомзадолго до начала заседания, назначенного на восемь часов. Однако широкаяпублика, без всяких на то оснований считающая себя обиженной, штурмомвзяла двери зала после продолжительной схватки с полицией, во времякоторой пострадало несколько человек, в том числе инспектор Скобл,получивший перелом ноги. Включая этих бунтовщиков, заполнивших не тольковсе проходы, но и места, отведенные для представителей печати, прибытияпутешественников ожидало, по приблизительному подсчету, не менее пятитысяч человек. Когда они наконец появились, их провели на эстраду, где ктому времени собрались крупнейшие ученые не только Англии, но и Франции, иГермании. Швеция также была представлена в лице знаменитого зоолога,профессора Упсальского университета господина Сер-гиуса. Появление четырехгероев дня было встречено овацией: весь зал поднялся, как один человек, иприветствовал их криками и аплодисментами. Впрочем, внимательныйнаблюдатель мог уловить некую диссонирующую нотку в этой буре восторга исделать отсюда вывод, что собрание будет протекать не совсем мирно. Нотого, что произошло в действительности, никто из присутствующихпредугадать не мог. Описывать здесь внешность наших четырех путешественников нет никакойнужды, поскольку их фотографии помещены во всех газетах. Тяжелыеиспытания, которые, как говорят, им пришлось перенести, мало отразились наних, хотя они покидали наши берега совсем не такими загорелыми. Бородапрофессора Челленджера стала, пожалуй, еще пышнее, черты лица профессораСаммерли немного суше, лорд Джон Рокстон чуть похудел, но, в общем,состояние их здоровья ие оставляет желать ничего лучшего. Что же касаетсяпредставителя нашей газеты, известного спортсмена и игрока в регбимеждународного класса Э. Д. Мелоуна, то он в полной форме, и его честная,но не блещущая красотой физиономия так и сияет благодушной улыбкой.(Ладно, Мак, только попадись мне!) Когда тишина была восстановлена и все расселись по местам,председательствующий, герцог Дархемский, обратился к собранию с речью.Герцог сразу же заявил, что, поскольку аудитории предстоит встреча ссамими путешественниками, он не намерен задерживать ее внимание ипредвосхищать доклад профессора Саммерли, председателя комиссиирасследования, труды которой, судя по имеющимся сведениям, увенчалисьблестящим успехом. (Аплодисменты.) По-видимому, век романтики не миновал,и пылкая фантазия поэта все еще может опираться на твердую основу науки.»В заключение, — сказал герцог, — мне остается лишь выразить свою радость- и в этом меня, несомненно, поддержат все присутствующие, — чтоджентльмены вернулись здравы и невредимы из своего трудного и опасногопутешествия, ибо с гибелью этой экспедиции наука понесла бы почтиневознаградимые потери.» (Шумные аплодисменты, к которым присоединяется ипрофессор Челленджер.) Появление на кафедре профессора Саммерли снова вызвало бурю восторга,и речь его то и дело прерывалась рукоплесканиями. Мы не будем приводить еедословно, так как подробный отчет о работах экспедиции, принадлежащий перунашего корреспондента, будет выпущен «Дейли-газетт» специальной брошюрой.Поэтому ограничимся лишь кратким изложением доклада профессора Саммерли. Напомнив собранию, каким образом возникла мысль о посылке экспедиции,оратор воздал должное профессору Челленджеру и принес ему свои извиненияза былое недоверие к его словам, теперь полностью подтвержденным. Затем оннабросал в общих чертах маршрут путешествия, тщательно избегая каких-либоуказаний, которые могли бы послужить справкой о географическом положенииэтого необычайного плато; описал в немногих словах переход от береговАмазонки к горному кряжу и буквально потряс слушателей рассказом омногократных попытках экспедиции подняться на плато, обошедшихся им вконце концов ценой жизни двух преданных проводников-метисов. (Этимнеожиданным толкованием событий мы были обязаны Саммерли, который хотелизбежать некоторых щекотливых вопросов.) Поднявшись со своими слушателями на вершину горного кряжа и заставивих почувствовать, что значил для четырех путешественников обвал моста -единственной их связи с внешним миром, профессор приступил к описаниюужасов и прелестей этой необычайной страны. О своих приключениях онговорил мало, но старался всячески подчеркнуть, какой богатейший вклад внауку сделала экспедиция, ведя наблюдения над представителями животного ирастительного царств плато. Мир насекомых там особенно богат жесткокрылымии чешуйчатокрылыми, и в течение нескольких недель экспедиции удалосьопределить сорок шесть видов первого семейства и девяносто четыре -второго. Но, как и следовало ожидать, публика интересовалась главнымобразом крупными животными, в особенности теми, которые считаются давновымершими. Профессор дал длинный перечень таких доисторических чудовищ,уверив своих слушателей, что этот список может быть значительно пополненпосле тщательного изучения плато. Ему и его спутникам удалось видетьсобственными глазами, правда, большей частью издали, по крайней мере сдесяток животных, до сих пор неизвестных науке. Со временем они,безусловно, будут должным образом изучены и классифицированы. В видепримера профессор привел темно-пурпурную змею длиной в пятьдесят один фут,некое белое существо, по всей вероятности, млекопитающее, которое излучаетв темноте фосфорический свет, и огромную черную бабочку, укусы этойбабочки, по словам индейцев, ядовиты. Помимо совершенно новых видов живых существ, плато изобилуетизвестными науке доисторическими животными; некоторых из них следуетотнести к раннему юрскому периоду. Тут был назван исполинский стегозавр,попавшийся однажды мистеру Мелоуну у водопоя на озере. Такой же точнозверь был зарисован в альбоме американского художника, проникшего в этотневедомый мир еще до экспедиции. Профессор Саммерли описал такжеигуанодона и птеродактиля — первых двух чудовищ, встретившихся им наплато, и привел слушателей в содрогание, рассказав о самых страшныххищниках, населявших этот мир, — о динозаврах, которые не раз преследовалито одного, то другого члена экспедиции. Далее профессор подробно говорилоб огромной свирепой птице фороракосе и об исполинских лосях, все ещевстречающихся на плоскогорьях той страны. Но восторг аудитории достиг высшего предела, когда профессор поведалей тайны центрального озера. Слушая спокойную речь этого трезвого ученого,хотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это не сон, что ты наявуслышишь о трехглазых рыбообразных ящерах и гигантских водяных змеях,обитающих в этих загадочных глубинах. Далее он перешел к описанию туземцев и племени человекообразныхобезьян, которые, по-видимому, представляют собой результат эволюциияванского питекантропа, а следовательно, более, чем любой другой видживотного мира, приближаются к гипотетическому существу, известному какнедостающее звено между обезьяной и человеком.» Наконец, профессор развеселил аудиторию, описав остроумный, ночрезвычайно опасный воздухоплавательный аппарат — изобретение профессораЧелленджера, и в заключение своего необычайно интересного докладарассказал, каким образом экспедиции удалось вернуться в цивилизованныймир. Предполагалось, что на этом заседание и закончится и что предложеннаяпрофессором Сергиусом резолюция с выражением благодарности членам комиссиирасследования будет должным образом проголосована и принята. Однакодальнейшие события развивались отнюдь не гладко. С самого начала заседаниявраждебно настроенная часть публики то и дело напоминала о себе, а кактолько профессор Саммерли кончил доклад, доктор Джеймс Иллингворт изЭдинбурга поднялся с места и обратился к председателю с вопросом: неследует ли до голосования резолюции обсудить поправку к ней? Председатель. Да, сэр, если таковая имеется. Доктор Иллингворт. Поправка у меня есть, ваша светлость. Председатель. В таком случае огласите ее. Профессор Саммерли (вскакивая с места). Ваша светлость, разрешитедовести до всеобщего сведения, что этот человек — мой личный враг еще стех пор, как мы с ним вели полемику на страницах журнала «Научноеобозрение.» Председатель. Вопросы личного порядка нас не касаются. Продолжайте,доктор Иллингворт. Друзья наших путешественников подняли такой шум, что доктораИллингворта временами почти не было слышно. Кое-кто даже пытался стащитьего с кафедры. Но, обладая недюжинной силой и мощным голосом, докторИллингворт преодолел все препятствия и довел свою речь до конца. С тойминуты, как он поднялся с места, всем стало ясно, что у него многосторонников в зале, правда, составляющих меньшинство аудитории.Значительная же часть публики была настроена выжидательно и пока чтосохраняла нейтралитет. Для начала профессор Иллингворт заверил профессора Челленджера ипрофессора Саммерли в своем глубочайшем уважении к их научнойдеятельности, но далее с прискорбием отметил, что его поправку к резолюциипочему-то объясняют какими-то личными мотивами, тогда как на самом деле имруководит исключительно стремление к истине. В сущности, он занимаетсейчас ту же позицию, какую занимал на прошлом заседании профессорСаммерли. Профессор Челленджер выдвинул тогда ряд тезисов, которые быливзяты под сомнение его коллегой. Теперь этот самый коллега выступает сточно такими же утверждениями и рассчитывает, что их никто не будетоспаривать. Логично ли это? (Крики: «Да!., «Нет!.» В ложе, отведеннойпредставителям печати, слышно, как профессор Челленджер просит упредседателя разрешения выставить доктора Иллингворта за дверь.) Год назадодин человек утверждал весьма странные вещи. Теперь то же самое, и,пожалуй, в еще большей степени, делают четыре человека. Но разве это можетслужить решающим фактором там, где речь идет чуть ли не о перевороте внауке? У всех на памяти случай, когда путешественники возвращались издалеких, никому не ведомых краев и распространяли всякие небылицы, которымслишком охотно верили. Неужели лондонский Зоологический институт хочетоказаться в положении легковера? Члены комиссии расследования — весьмадостойные люди, этого никто не станет отрицать. Но человеческая натурачрезвычайно сложна. Желание выдвинуться может совратить с пути истинноголюбого профессора. Все мы, словно бабочки, летим на огонек славы. Охотникиза крупной дичью не прочь погрешить против истины в пику своим соперникам,а журналисты так падки на всяческие сенсации, что сплошь и рядом призываютна помощь фактам свое богатое воображение. У каждого из членов комиссиимогли оказаться свои мотивы, руководствуясь которыми они раздулирезультаты экспедиции. («Позор! Стыдитесь!.) Он никого не желаетоскорблять («Однако оскорбляет!. Шум в зале.), …но доказательства,представленные в подтверждение всех этих чудес, носят чрезвычайнолегковесный характер. К чему они сводятся? К нескольким фотографическимснимкам. Но в наше время искусство фальсификации достигло такого высокогоуровня, что на одни фотографии полагаться нельзя. Чем же еще стараются насубедить? Рассказом о поспешном бегстве и о спуске по канату, что якобыпомешало членам экспедиции захватить с собой более крупные образцы фауныэтой чудесной страны? Остроумно, но не очень убедительно. Было сказано,что у лорда Джона Рокстона имеется череп фороракоса. Но где он? Любопытнобыло бы взглянуть на него. Лорд Джон Рокстон. Этот человек, кажется, обвиняет меня во лжи? (Шумв зале.) Председатель. Тише! Тише! Доктор Иллингворт, будьте добрысформулировать свою поправку. Доктор Иллингворт. Я подчиняюсь, хотя мне хотелось бы сказать ещекое-что. Итак, мое предложение сводится к следующему: поблагодаритьпрофессора Саммерли за его интересный доклад, но сообщенные им фактысчитать недоказанными и поручить проверку их другой, более авторитетнойкомиссии. Трудно описать, какое смятение вызвали в зале эти слова. Большинствоприсутствующих, возмущенное таким поклепом на нащих путешественников,требовало: «Долой поправку!., «Не голосуйте ее!., «Вон его отсюда!. В тоже время недовольные, а их было немало, поддерживали доктора Иллингворта иоглушительно кричали: «Это нечестно!. «Председатель! Призовите к порядку!.На задних скамьях, где сидели студенты-медики, началась потасовка, былипущены в ход кулаки. Всеобщую свалку предотвратило только присутствие дамсреди публики. И вдруг крики смолкли, в зале наступила полная тишина. Наэстраде стоял профессор Челленджер. Внешность и манеры этого человекапроизводят настолько внушительное впечатление, что стоило только емуподнять руку, как все уселись по местам и приготовились слушать его. — Многие из присутствующих, вероятно, помнят, — начал профессорЧелленджер, — что подобные непристойные сцены разыгрались и на первомнашем заседании. В тот раз главным моим обидчиком был профессор Саммерли,и, хотя теперь он исправился и покаялся в грехах, все же этот инцидент неможет быть предан забвению. Сегодня мне пришлось услышать еще болееоскорбительные выпады со стороны лица, только что покинувшего эстраду. Я свеличайшим трудом заставляю себя снизойти до интеллектуального уровняданного лица, но это нужно сделать, дабы устранить сомнения, которые,может быть, еще сохранились у некоторых из здесь присутствующих. (Смех,шум, крики из задних рядов.) Профессор Саммерли выступал здесь как глава комиссии расследования,но вряд ли нужно напоминать вам, что подлинным вдохновителем всего делаявляюсь я и что наша поездка увенчалась успехом главным образом благодарямне. Я довел этих троих джентльменов до нужного места и, как вы ужеслышали, убедил их в правильности моих утверждений. Мы не рассчитывали,что наши совместные выводы будут оспариваться с тем же невежеством иупорством. Но, наученный горьким опытом, я вооружился на сей разкое-какими доказательствами, которые смогут убедить всякогоздравомыслящего человека. Профессор Саммерли уже говорил здесь, что нашифотокамеры побывали в лапах человеко-обезьян, разгромивших весь нашлагерь, и что большинство негативов погибло. (Шум, смешки, с задних скамейкто-то кричит: «Расскажите это вашей бабушке!») Кстати, очеловекообезьянах. Не могу не отметить, что звуки, которые доходят сейчасдо моего слуха, весьма живо напоминают мне наши встречи с этимилюбопытными существами. (Смех.) Несмотря на то, что многие ценные негативы были уничтожены, все женекоторое количество фотографии у нас осталось и по ним вполне можносудить об условиях жизни на плато. Есть ли у кого-нибудь из присутствующихсомнения в их подлинности? (Чей-то голос: «Да!. Общее волнение,заканчивающееся тем, что нескольких человек выводят из зала.) Негативы предложены вниманию экспертов. Какие же еще доказательстваможет представить комиссия? Ей пришлось бежать с плато, и поэтому она немогла обременять себя каким бы то ни было грузом, но профессору Саммерлиудалось спасти свою коллекцию бабочек и жуков, а в ней имеется много новыхразновидностей. Разве этого недостаточно? (Несколько голосов: «Нет! Нет!»)Кто сказал «нет»? Доктор Иллингворт (поднимаясь с места). Мы считаем, что коллекциюможно было собрать где угодно, а не обязательно на вашем доисторическомплато. (Аплодисменты.) Профессор Челленджер. Без сомнения, сэр, слово такого крупногоученого, как вы, для нас закон. Однако оставим фотографии иэнтомологическую коллекцию и перейдем к вопросам, которые никогда и никемне освещались. У нас, например, имеются совершенно точные сведения оптеродактилях. Образ жизни этих животных… (Крики: «Вздор!» Шум в зале.)Я говорю, образ жизни этих животных станет вам теперь совершенно ясен. Вмоем портфеле лежит рисунок, сделанный с натуры, на основании которого… Доктор Иллингворт. Рисунки нас ни в чем не убедят! Профессор Челленджер. Вы хотели бы видеть самую натуру? Доктор Иллингворт. Несомненно! Профессор Челленджер. И тогда вы поверите мне? Доктор Иллингворт (со смехом). Тогда? Ну еще бы! И тут мы подошли к самому волнующему и драматическому эпизоду вечера- эпизоду, эффект которого навсегда останется непревзойденным. ПрофессорЧелленджер поднял руку, наш коллега мистер Э. Д. Мелоун тотчас же встал сместа и направился в глубь эстрады. Минуту спустя он снова появился всопровождении негра гигантского роста; они несли вдвоем большой квадратныйящик, по-видимому, очень тяжелый. Ящик был поставлен у ног профессора.Публика замерла, с напряжением следя за происходящим. Профессор Челленджерснял выдвижную крышку с ящика, заглянул внутрь и, прищелкнув несколько разпальцами, сказал умильным голосом (в журналистской ложе были прекраснослышны его слова): «Ну, выходи, малыш, выходи!. Послышалась какая-товозня, царапанье, и тут же вслед за этим невообразимо страшное,омерзительное существо вылезло из ящика и уселось на его краю. Даженеожиданное падение герцога Дархемского в оркестровую яму не отвлекловнимания пораженной ужасом публики. Хищная голова этого чудовища смаленькими, пылающими, словно угли, глазами невольно заставила вспомнитьстрашных химер, которые могли зародиться только в воображениисредневековых художников. Его полуоткрытый длинный клюв был усажен двумярядами острых зубов. Вздернутые плечи прятались в складках какой-тогрязно-серой шали. Словом, это был тот самый дьявол, которым нас пугали вдетстве. Публика пришла в смятение — кто-то вскрикнул, в переднем ряду дведамы упали в обморок, ученые на эстраде проявили явное стремлениепоследовать за председателем в оркестр. Казалось, еще секунда, и общаяпаника охватит зал. Профессор Челленджер поднял руку над головой, стараясь успокоитьпублику, но это движение испугало сидевшее рядом с ним чудовище. Онорасправило серую шаль, которая оказалась не чем иным, как паройперепончатых крыльев. Профессор ухватил его за ноги, но удержать не смог.Чудовище взвилось с ящика и медленно закружило по залу, с сухим шорохомвзмахивая десятифутовыми крыльями и распространяя вокруг себя ужасающеезловоние. Вопли публики на галерее, до смерти перепуганной близостью этихгорящих глаз и огромного клюва, привели его в полное смятение. Оно всебыстрее и быстрее металось по залу, натыкаясь на стены и люстры, и,видимо, совсем обезумело от страха. «Окно! Ради всего святого, закройтеокно!.- кричал профессор, приплясывая от ужаса и ломая руки. Увы, онспохватился слишком поздно. Чудовище, бившееся о стены, словно огромнаябабочка о колпак лампы, поравнялось с окном, протиснуло в него своеуродливое тело… и только мы его и видели. Профессор закрыл лицо руками иупал в кресло, а зал облегченно охнул, как один человек, убедившись, чтоопасность миновала. И тут… Но разве можно описать, что происходило в зале, когдавосторг сторонников и смятение недавних противников Челленджера слилисьвоедино и мощная волна ликования прокатилась от задних рядов к оркестровойяме, захлестнула эстраду и подняла наших героев на своем гребне! (Молодец,Мак!) Если до сих пор аудитория была несправедлива к четырем отважнымпутешественникам, то теперь она постаралась искупить свою вину. Всевскочили с мест. Все двинулись к эстраде, крича, размахивая руками. Героевокружили плотным кольцом. «Качать их! Качать!. — раздались сотни голосов.И вот четверо путешественников взлетели над толпой. Все их попыткивысвободиться были тщетны! Да они при всем желании не могли бы опуститьсяназемь, так как люди стояли на эстраде сплошной стеной. «На улицу! Наулицу!. — кричали кругом. Толпа пришла в движение, и людской поток медленно двинулся к дверям,унося с собой четырех героев. На улице началось нечто невообразимое. Тамсобралось не менее ста тысяч человек. Люди стояли плечом к плечу отЛенгем-отеля до Оксфорд-сквер. Как только яркий свет фонарей у подъездаозарил четырех героев, плывущих над головами толпы, воздух дрогнул отприветственных криков. «Процессией по Риджент-стрит!. — дружно требоваливсе. Запрудив улицу, шеренги двинулись вперед, по Риджент-стрит, наПэл-Мэл, Сент-Джеймс-стрит и Пикадилли. Движение в центре Лондонаприостановилось. Между демонстрантами, с одной стороны, полицией ишоферами — с другой, произошел ряд столкновений. Наконец уже послеполуночи толпа отпустила четырех путешественников, доставив их в Олбени, кдверям квартиры лорда Джона Рокстона, спела им на прощание «Наши славныеребята. и завершила программу гимном. Так закончился этот вечер — один изсамых замечательных вечеров, которые знал Лондон за многие годы.» Так писал мой друг Макдона, и, несмотря на цветистость его слога, ходсобытий изложен в этом отчете довольно точно. Что же касается самойбольшой сенсации, то она поразила своей неожиданностью только публику, ноне нас, участников экспедиции. Читатель, разумеется, не забыл моей встречис лордом Джоном Рокстоном, когда он, напялив на себя нечто вродекринолина, отправился добывать.цыпленочка. для профессора Челленджера.Вспомните также намеки на те хлопоты, которые причинял нам багажЧелленджера при спуске с плато. Если бы я вздумал продолжить свой рассказ,то в нем было бы отведено немало места описанию возни с нашим не совсемаппетитным спутником, которого приходилось ублажать тухлой рыбой. Яумолчал о нем, ибо профессор Челленджер опасался, как бы слухи об этомнеопровержимом аргументе не просочились в публику раньше той минуты, когдаон воспользуется им, чтобы повергнуть в прах своих врагов. Несколько слов о судьбе лондонского птеродактиля. Ничегоопределенного тут установить не удалось. Две перепуганные женщиныутверждают, будто бы видели его на крыше Куинс-Холла, где он восседалнесколько часов подряд, подобно какой-то чудовищной статуе. На следующийдень в вечерних газетах появилась короткая заметка следующего содержания:гвардеец Майлз, стоявший на часах у Мальборо-Хауса, покинул свой пост ибыл за это предан военному суду. На суде Майлз показал, что во времяночного дежурства он случайно посмотрел вверх и увидел черта, заслонившегоот него луну, после чего бросил винтовку и пустился наутек по Пэл-Мэл.Показания подсудимого не были приняты во внимание, а между тем они могутнаходиться в прямой связи с интересующим нас вопросом. Добавлю еще одно свидетельство, почерпнутое мной из судового журналапарохода американо-голландской линии «Фрисланд.» Там записано, что вдевять часов утра следующего дня, когда Старт-Пойнт был в десяти милях поправому борту, над судном, держа путь на юго-запад, со страшной быстротойпронеслось нечто среднее между крылатым козлом и огромной летучей мышью.Если инстинкт правильно указал дорогу нашему птеродактилю, то не можетбыть сомнений, что он встретил свой конец где-нибудь в пучинахАтлантического океана. А моя Глэдис? Глэдис, чье имя было дано таинственному озеру, котороеотныне будет называться Центральным, ибо теперь я уже не хочу даровать ейбессмертие. Не замечал ли я и раньше признаков черствости в натуре этойженщины? Не чувствовал ли, с гордостью повинуясь ее велению, что немногогостоит та любовь, которая шлет человека на верную смерть или заставляет егорисковать жизнью? Не боролся ли с вечно возвращавшейся ко мне мыслью, чтов этой женщине прекрасен лишь облик, что душу ее омрачает тень себялюбия инепостоянства? Почему она так пленялась всем героическим? Не потому ли,что свершение благородного поступка могло отразиться и на ней без всякихусилий, без всяких жертв с ее стороны? Или все это пустые домыслы? Я былсам не свой все эти дни. Полученный удар отравил мою душу. Но с тех пор прошла неделя, и за это время у нас был один оченьважный разговор с лордом Джоном Рокстоном… Мне мало-помалу начинаетказаться, что дела обстоят не так уж плохо. Расскажу в нескольких словах, как все произошло. В Саутгемптоне намое имя не было ни письма, ни телеграммы, и, встревоженный этим, я вдесять часов вечера того же дня уже стоял у дверей маленькой виллы вСтритеме. Может быть, ее нет в живых? Давно ли мне грезились во снераскрытые объятия, улыбающееся личико, горячие похвалы, без счетарасточаемые герою, рисковавшему жизнью по прихоти своей возлюбленной!Действительность швырнула меня с заоблачных высот на землю. Но мне будетдостаточно одного ее слова в объяснение, чтобы опять воспарить к облакам.И я опрометью бросился по садовой дорожке, постучал в дверь, услышал голосмоей Глэдис, оттолкнул в сторону оторопевшую служанку и влетел в гостиную.Она сидела на диванчике между роялем и высокой стоячей лампой. Я в тришага перебежал комнату и схватил обе ее руки в свои. — Глэдис! — крикнул я. — Глэдис! Она удивленно посмотрела на меня. Со времени нашей последней встречив ней произошла какая-то неуловимая перемена. Холодный взгляд, твердосжатые губы — все это показалось мне новым. Глэдис высвободила свои руки. — Что это значит? — спросила она. — Глэдис! — крикнул я. — Что с вами? Вы же моя Глэдис, моя любимаякрошка Глэдис Хангертон! — Нет, — сказала она. — я Глэдис Потс. Разрешите представить ваммоего мужа. Какая нелепая штука жизнь! Я поймал себя на том, что машинальнораскланиваюсь и пожимаю руку маленькому рыжеватому субъекту, удобноустроившемуся в глубоком кресле, которое некогда служило только мне. Мыкивали головой и с глупейшей улыбкой смотрели друг на друга. — Папа разрешил нам пожить пока здесь. Наш дом еще не готов, -пояснила Глэдис. — Вот как! — сказал я. — Разве вы не получили моего письма в Паре? — Нет, никакого письма я не получал. — Какая жалость! Тогда вам все было бы ясно. — Мне и так все ясно, — пробормотал я. — Я рассказывала о вас Вильяму, — продолжала Глэдис. — У нас нет тайндруг от друга. Мне очень жаль, что так вышло, но ваше чувство было,вероятно, не очень глубоко, если вы могли бросить меня здесь одну и уехатькуда-то на край света. Вы на меня не дуетесь? — Нет, что вы, что вы!.» Так я, пожалуй, пойду. — А не выпить ли нам чаю? — предложил рыжеватый субъект и потомдобавил доверительным тоном: — Вот так всегда бывает… А на что другоеможно рассчитывать? Из двух соперников побеждает всегда один. Он залился идиотским смехом, и я счел за благо уйти. Дверь гостинойуже закрылась за мной, как вдруг меня словно что-то подтолкнуло, и,повинуясь этому порыву, я вернулся к своему счастливому сопернику, которыйтотчас же бросил тревожный взгляд на электрический звонок. — Ответьте мне, пожалуйста, на один вопрос, — сказал я. — Что же, если он в границах дозволенного… — Как вы этого добились? Отыскали какой-нибудь клад? Открыли полюс?Были корсаром? Перелетели через Ла-Манш? Что вы сделали? Где она,романтика? Как вам это удалось? Он уставился на меня во все глаза. Его глуповато-добродушная,ничтожная физиономия выражала полное недоумение. — Нс кажется ли вам, что все это носит чересчур личный характер? -проговорил он наконец. — Хорошо. Еще один вопрос, последний! — крикнул я. — Кто вы? Какая увас профессия? — Я работаю письмоводителем в нотариальной конторе Джонсона иМервилля. Адрес: Ченсери-лейн, дом сорок один. — Всего хорошего! — крикнул я и, как подобает безутешному герою,исчез во мраке ночи, обуреваемый яростью, горем и… смехом. Еще одна короткая сцена — и повествование мое будет закончено. Вчера вечером мы все собрались у лорда Джона Рокстона и после ужиназа сигарой долго вспоминали в дружеской беседе наши недавние приключения.Странно было видеть эти хорошо знакомые мне лица в такой непривычнойобстановке. Вот сидит Челленджер — снисходительная улыбка по-прежнемуиграет на его губах, веки все так же презрительно сощурены, бородатопорщится, он выпячивает грудь, пыжится, поучая Саммерли. А тотпопыхивает своей коротенькой трубочкой и трясет козлиной бородкой, яростнооспаривая каждое слово Челленджера. И, наконец, вот наш хозяин — худоелицо, холодный взгляд голубых, как лед, орлиных глаз, в глубине которыхвсегда тлеет веселый, лукавый огонек. Такими все трое долго сохранятся уменя в памяти. После ужина мы перешли в святая святых лорда Джона — в его кабинет,залитый розовым сиянием и увешанный бесчисленными трофеями, — и нашдальнейший разговор происходил там. Хозяин достал из шкафчика старуюкоробку из-под сигар и поставил ее перед собой на стол. — Пожалуй, мне давно следовало посвятить вас в это дело, — начал он,- но я хотел сначала выяснить все до конца. Стоит ли пробуждать надежды ипотом убеждаться в их неосуществимости? Но сейчас перед нами факты. Вы,наверно, помните тот день, когда мы нашли логово птеродактилей в болоте?Так вот: я смотрел, смотрел на это болото и в конце концов призадумался. Яскажу вам, в чем дело, если вы сами ничего не заметили. Это былавулканическая воронка с синей глиной. Оба профессора кивнули головой, подтверждая его слова. — Такую же вулканическую воронку с синей глиной мне пришлось видетьтолько раз в жизни — на больших алмазных россыпях в Кимберли. Выпонимаете? Алмазы не выходили у меня из головы. Я соорудил нечто вродекорзинки для защиты от этих зловонных гадов и, вооружившись лопаткой,недурно провел время в их логове. Вот что я извлек оттуда. Он открыл сигарную коробку, перевернул ее кверху дном и высыпал настол около тридцати или более неотшлифованных алмазов величиной от боба докаштана. — Вы, пожалуй, скажете, что мне следовало сразу же поделиться с вамимоим открытием. Не спорю. Но неопытный человек может здорово нарваться наэтих камешках. Ведь их ценность зависит не столько от размера, сколько отконсистенции и чистоты воды. Словом, я привез их сюда, в первый же деньотправился к Спинку и попросил его отшлифовать и оценить мне один камень. Лорд Джон вынул из кармана небольшую коробочку из-под пилюль ипоказал нам великолепно играющий бриллиант, равного которому по красоте я,пожалуй, никогда не видел. — Вот результаты моих трудов, — сказал он. — Ювелир оценил эту кучкусамое меньшее в двести тысяч фунтов. Разумеется, мы поделимся поровну. Нина что другое я не соглашусь. Ну, Челленджер, что вы сделаете на своипятьдесят тысяч? — Если вы действительно настаиваете на столь великодушном решении, -сказал профессор, — то я потрачу все деньги на оборудование частногомузея, о чем давно мечтаю. — А вы, Саммерли? — Я брошу преподавание и посвящу все свое время окончательнойклассификации моего собрания ископаемых мелового периода. — А я, — сказал лорд Джон Рокстон, — истрачу всю свою долю наснаряжение экспедиции и погляжу еще разок на любезное нашему сердцу плато.Что же касается вас, юноша, то вам деньги тоже нужны. Ведь вы женитесь? — Да нет, пока не собираюсь, — ответил я со скорбной улыбкой. -Пожалуй, если вы не возражаете, я присоединяюсь к вам. Лорд Рокстон посмотрел на меня и молча протянул мне свою крепкуюзагорелую руку.