Специально не стала публиковать это 27-28 января, чтобы не бередить душу людей, чтобы никого невольно не задеть и не обидеть, но указать новому поколению на несостыковки — красиво-глупые и оттого страшные. Спросите меня, а что я знаю о блокаде? К несчастью, много… Мой отец ребёнком пробыл в осаждённом городе, почти прямо перед ним разорвалась бомба — на том месте находились 5-7 человек, которых разнесло в клочья… Я выросла среди людей, которые пережили блокаду, но в семидесятых-восьмидесятых годах никто не упоминал ни о блокаде, ни тем более, о 27 января, как празднике, все просто молча чтили. Всё было во время войны, в блокадном Ленинграде ели всё, в том числе собак, кошек, птиц, крыс и людей. Это горькая правда, её нужно знать, помнить подвиг города, рассказывать были, но не сказки. Сказка не приукрасит ни чьих заслуг, да и приукрашивать здесь просто нечего — красота Ленинграда в страданиях тех, кто не выжил, тех, кто не смотря ни на что выжил, тех, кто всеми силами давал своими действиями и мыслями городу жить. Эта горькая правда ленинградцев для нового поколения. И, поверьте, им, выжившим, не стыдно, но не надо писать блокадные истории, перемешанные со сказками Гофмана и Сельмы Лагерлёф.
Сотрудники Института Пастера были оставлены в городе, так как всю войну проводили исследования, чтобы обеспечить город вакцинами, так как знали, какие могут грозить ему эпидемиями. Одна сотрудница съела 7 лабораторных крыс, мотивируя это тем, что она сделала все соответствующие пробы и крысы были относительно здоровыми.
Письма из блокадного Ленинграда подвергались жёсткой цензуре, чтобы никто не знал, какие ужасы там творятся. Одна девочка отправила эвакуированной в Сибирь подружке письмо. «У нас весна, стало теплее, бабушка умерла, потому что старенькая, наших поросят Борьку и Машку мы съели, у нас всё хорошо». Простое письмецо, но все поняли, какой ужас и голод творились в Ленинграде — Борька и Машка были котами…
Невероятным чудом можно считать, 
что в голодном и разрушенном бомбами Ленинградском зоопарке, пройдя через все мучения и лишения сотрудники зоопарка сохранили жизнь бегемотихе, которая дожила аж до 1955 года.
Крыс, конечно, было много, великое множество, они нападали на обессиленных людей, детей и после снятия блокады в Ленинград был направлен состав с несколькими вагонами кошек. Его называли кошачий эшелон или мяукающая дивизия. Вот я и подошла к той сказке, которую вы можете найти в интернете на многих сайтах, в группах о животных, но это не так. В память погибших и выживших в блокаду хочу бессовестно подкорректировать эту новую красивую историю и сказать блокада — не сказочное нашествие крыс. Наткнулась на такую милую, но не правдивую статью. Всю не буду её цитировать, а только в отношении сказочной неправды. Вот, собственно. В скобках буду указывать правду, а не вымысел и свои комментарии. «Страшной зимой 1941-1942 годов (и в 1942-1943 годов) блокадный Ленинград одолевали крысы. Жители города умирали от
голода, а крысы плодились и размножались, передвигаясь по городу целыми колониями (НИКОГДА крысы не передвигались колониями). Тьма крыс длинными шеренгами (почему не добавили строевым организованным шагом?)во главе со своими вожаками (не напоминает «Путешествие Нильса с дикими гусями» или историю Крысолова?) двигались по Шлиссельбургскому тракту (и во время войны это был проспект, а не тракт), ныне проспекту Обуховской обороны прямо к мельнице, где мололи муку для всего города. (Мельница до революции, а вернее, мельничный комбинат там есть до сих пор. И улица так и носит название Мельничная. Но муку там практически не мололи, так как не было зерна. И, крыс,
между прочим, мука особо не привлекала — их было больше в центре на Исаакиевской площади, так как там Институт растениеводства, где огромные запасы образцового зерна. Кстати, его сотрудники погибали от голода, но семена так и не тронули).В крыс стреляли (кто и чем?), их пытались давить танками (КАКИМИ??? Все танки были на фронтах, их даже не хватало на оборону города, поэтому и были захвачены Пулковские высоты…), но ничего не получалось: они забирались на танки и благополучно ехали на них дальше»,- вспоминала одна блокадница (Или выдуманная самой блокадницей история, или автором. Танков во множественном числе не было и НИКТО бы не позволил, чтобы крысы ехали на танках. Ленинградцы при всех лишениях НИКОГДА бы не опустились до тупого порабощения крысами). Были созданы даже 
специальные бригады по уничтожению грызунов, но справиться с серым нашествием они были не в состоянии. (Бригады были, справлялись, как могли, просто крыс было много и не везде и не всегда успевали). Мало того, что крысы сжирали те крохи пищи, что ещё оставались у людей, они нападали на спящих детей и стариков (и не только старики валились с ног от голода…), появилась угроза эпидемий. (Крох пищи не было… Весь паёк сразу съедался. Сухарики от пайка, спрятанные некоторыми людьми под матрасы для своих родных, если сами чувствовали смерть (документальные подтверждения, фото) оставались не тронутыми — крысы не приходили в опустевшие дома, так как знали, что там всё равно ничего нет). Никакие средства борьбы с крысами не давали эффекта, а кошек — главных охотников на крыс — в Ленинграде 
уже давно не было:всех домашних животных съели — обед из кошки (слов обед, завтрак, ужин в Ленинграде не было — был голод и еда) бывал порой единственной возможностью сохранить жизнь. «Соседского кота мы съели всей коммунальной квартирой еще в начале блокады». Такие записи не редки в блокадных дневниках. Кто осудит умиравших от голода людей? Но все же были люди, которые не съели питомцев, а выживали вместе с ними и сумели их сохранить: Весной 1942 года полуживая от голода старушка вынесла своего такого же ослабевшего кота на улицу на солнышко. Со всех сторон к ней подходили совершенно незнакомые люди, благодарили за то, что она его сохранила. (БРЕД чистейшей воды, простите меня, ленинградцы — людям было не до благодарностей (первая голодная зима), могли просто накинуться и отобрать). Одна бывшая блокадница (бывших блокадниц не бывает) вспоминала, что в марте 1942 года случайно увидела на одной из улиц «четвероногое существо в потертой шубке
неопределенного цвета. Вокруг кошки стояли и крестились какие-то старушки (а может быть, это были молодые женщины: тогда трудно было понять — кто молод, кто стар). Серенькое диво охранял милиционер — длинный дядя Степа — тоже скелет, на котором висела милицейская форма…» (Вот это полная правда. Был указ, если милиция увидит кота или кошку, всеми силами не допустить её отлова оголодавшими людьми).
12-летняя девочка в апреле 1942 года, проходя мимо кинотеатра «Баррикада», увидала толпу людей у окна одного дома: они заворожено смотрели на лежащую на подоконнике полосатую кошку с тремя котятами. «Увидев ее, я поняла, что мы выжили»,- вспоминала эта женщина много лет спустя. (Моя знакомая блокадниц, которая уже умерла жила рядом на Мойке и вспоминала, что до войны в окна попадал солнечный свет и вода искрилась в отражениях, а когда наступила первая военная весна, окна были серы от копоти взорванных зданий и даже белые полосы заклеенных окон от бомбёжек были серо-чёрными. Никакой кошки с котятами apriore не могло быть на окне. Кстати, около Баррикады до сих пор есть надпись, что это сторона наиболее опасна при артобстреле…). Сразу же после прорыва блокады было принято постановление Ленсовета о необходимости «выписать из Ярославской области и доставить в Ленинград четыре вагона дымчатых кошек» (ЛЮБЫХ кошек. Представляете, найти четыре вагона одних дымчатых!) — дымчатые по праву (По какому? Чьё заблуждение) считались наилучшими крысоловами (Во время войны любая кошка-крысолов). Чтобы кошек не разворовали, эшелон с ними прибыл в город под усиленной охраной. Когда «мяукающий десант» прибыл в полуразрушенный город, моментально выстроились очереди (Для чего???). В январе 1944 года котенок в Ленинграде стоил 500 рублей — килограмм хлеба тогда продавался с рук за 50 рублей, а зарплата сторожа составляла 120 рублей в месяц. «За кошку отдавали самое дорогое, что у нас было,- хлеб,- рассказывала блокадница. — Я сама оставляла понемногу от своей пайки, чтобы потом отдать этот хлеб за котенка женщине, у которой окотилась кошка». (Я не знаю, сколько стоил тогда хлеб, спросить уже не у кого, но котят НЕ ПРОДАВАЛИ. Кошки из эшелона были бесплатны — они были для всего города. Не все могли работать и зарабатывать…). «Мяукающая дивизия» — так в шутку называли прибывших животных блокадники — была брошена в «бой». Сначала кошки, измученные переездом, осматривались и всего боялись, но быстро оправились от стресса и принялись за дело. Улицу за улицей, чердак за чердаком, подвал за подвалом, не считаясь с потерями, доблестно отвоевывали они город у крыс. Ярославские кошки достаточно быстро сумели отогнать грызунов от продовольственных складов (Писавшие уверены, что были продовольственные склады?…), однако полностью решить проблему сил не хватало. И тогда прошла еще одна «кошачья мобилизация». На сей раз «призыв крысоловов» был объявлен в Сибири специально для нужд Эрмитажа и других ленинградских дворцов и музеев, ведь крысы угрожали бесценным сокровищам искусства и культуры. Набирали кошек по всей Сибири.Так, например, в Тюмени собрали 238 «лимитчиков» в возрасте от полугода до 5 лет. Многие люди сами приносили своих животных на сборный пункт. Первым из добровольцев стал черно-белый кот Амур, которого хозяйка сдала с пожеланиями «внести свой вклад в борьбу с ненавистным врагом». Всего в Ленинград было отправлено 5 тысяч омских, тюменских, иркутских котов и кошек, которые с честью справились с поставленной им задачей — очистили город от грызунов. Так что среди современных питерских Барсиков и Мурок почти не осталось коренных, местных. Подавляющее большинство — «понаехавшие», имеющие ярославские или сибирские корни. Говорят, что в год прорыва блокады и отступления фашистов была разгромлена и «крысиная армия».Ещё раз прошу прощения за такие правки и некоторые язвительные замечания с моей стороны — это не со зла. Что было, то было и не нужно устрашающе красивых сказочных подробностей. Город и так помнит кошачий эшелон и в память блокадных котам на улице Малая Садовая установлены памятнике коту Елисею и кошке Василисе, они вы можете прочитать в статье «Памятники домашним животным».
Блокада Ленинграда длилась ровно 871 день. Это самая продолжительная и страшная осада города за всю историю человечества. Почти 900 дней боли и страдания, мужества и самоотверженности. Через много лет после прорыва блокады Ленинграда многие историки, да и простые обыватели, задавались вопросом — можно ли было избежать этого кошмара? Избежать — видимо, нет. Для Гитлера Ленинград был «лакомым куском»- ведь здесь находится Балтийский флот и дорога на Мурманск и Архангельск, откуда во время войны приходила помощь от союзников, и в том случае, если бы город сдался, то был бы разрушен и стёрт с лица земли. Можно ли было смягчить ситуацию и подготовиться к ней заранее? Вопрос спорный и достоин отдельного исследования.
Первые дни блокады Ленинграда
8 сентября 1941 года, в продолжение наступления фашистской армии, был захвачен город Шлиссельбург, таким образом кольцо блокады замкнулось. В первые дни мало кто верил в серьёзность ситуации, но многие жители города начали основательно готовиться к осаде: буквально за несколько часов из сберкасс были изъяты все сбережения, магазины опустели, было скуплено всё, что только возможно. Эвакуироваться удалось далеко не всем, когда начались систематические обстрелы, а начались они сразу же, в сентябре, пути для эвакуации были уже отрезаны. Существует мнение, что именно пожар, произошедший в первый день блокады Ленинграда на бадаевских складах — в хранилище стратегических запасов города — спровоцировал страшный голод блокадных дней. Однако, не так давно рассекреченные документы дают несколько иную информацию: оказывается, как такового «стратегического запаса» не существовало, так как в условиях начавшейся войны создать большой запас для такого огромного города, каким был Ленинград (а проживало в нём на тот момент около 3 миллионов человек) не представлялось возможным, поэтому город питался привозными продуктами, а существующих запасов хватило бы лишь на неделю. Буквально с первых дней блокады были введены продовольственные карточки, закрыты школы, ввелась военная цензура: были запрещены любые вложения в письма, а послания, содержащие упаднические настроения, изымались.
Блокада Ленинграда — боль и смерть
Воспоминания о блокаде Ленинграда людей, переживших её, их письма и дневники открывают нам страшную картину. На город обрушился страшный голод. Обесценились деньги и драгоценности. Эвакуация началась еще осенью 1941 года, но лишь в январе 1942 года появилась возможность вывести большое количество людей, в основном женщин и детей, через Дорогу Жизни. В булочные, где выдавался ежедневный паёк, были огромные очереди. Помимо голода блокадный Ленинград атаковали и другие бедствия: очень морозные зимы, порой столбик термометра опускался до — 40 градусов. Закончилось топливо и замёрзли водопроводные трубы — город остался без света, и питьевой воды. Ещё одной бедой для осаждённого города первой блокадной зимой стали крысы. Они не только уничтожали запасы еды, но и разносили всевозможные инфекции. Люди умирали, и их не успевали хоронить, трупы лежали прямо на улицах. Появились случаи каннибализма и разбоев.
Жизнь блокадного Ленинграда
Одновременно с этим ленинградцы всеми силами старались выжить и не дать умереть родному городу. Мало того: Ленинград помогал армии, выпуская военную продукцию — заводы продолжали работать и в таких условиях. Восстанавливали свою деятельность театры и музеи. Это было необходимо — доказать врагу, а, главное самим себе: блокада Ленинграда не убьёт город, он продолжает жить! Один из ярких примеров поразительной самоотверженности и любви к Родине, жизни, родному городу является история создания одного музыкального произведения. Во время блокады была написана известнейшая симфония Д.Шостаковича, названная позже «Ленинградской». Вернее, композитор начал её писать в Ленинграде, а закончил уже в эвакуации. Когда партитура была готова, её доставили в осаждённый город. К тому времени в Ленинграде уже возобновил свою деятельность симфонический оркестр. В день концерта, чтобы вражеские налёты не могли его сорвать, наша артиллерия не подпустила к городу ни одного фашистского самолета! Все блокадные дни работало ленинградское радио, которое было для всех ленинградцев не только живительным родником информации, но и просто символом продолжающейся жизни.
Дорога Жизни — пульс осаждённого города
С первых дней блокады своё опасное и героическое дело начала Дорога Жизни — пульс блокадного Ленинграда. Летом — водный, а зимой — ледовый путь, соединяющий Ленинград с «большой землёй» по Ладожскому озеру. 12 сентября 1941 года в город по этому пути пришли первые баржи с продовольствием, и до поздней осени, пока штормы не сделали судоходство невозможным, по Дороге Жизни шли баржи. Каждый их рейс был подвигом — вражеская авиация беспрестанно совершала свои бандитские налёты, погодные условия часто тоже были не на руку морякам — баржи продолжали свои рейсы даже поздней осенью, до самого появления льда, когда навигация уже в принципе невозможна. 20 ноября на лёд Ладожского озера спустился первый конно-санный обоз. Чуть позже по ледовой Дороге Жизни пошли грузовики. Лёд был очень тонким, несмотря на то, что грузовик вёз только 2-3 мешка с продовольствием, лёд проламывался, и нередки были случаи, когда грузовики тонули. С риском для жизни водители продолжали свои смертельно опасные рейсы до самой весны. Военно-автомобильная дорога № 101, как назвали эту трассу, позволила увеличить хлебный паёк и эвакуировать большое количество людей. Оборвать эту нить, связывающую блокадный город со страной, немцы стремились постоянно, но благодаря мужеству и силе духа ленинградцев, Дорога Жизни жила сама и дарила жизнь великому городу. Значение Ладожской трассы огромно, она спасла тысячи жизней. Теперь на берегу Ладожского озера находится музей «Дорога жизни».
Детский вклад в освобождение Ленинграда от блокады. Ансамбль А.Е.Обранта
Во все времена нет большего горя, чем страдающий ребёнок. Блокадные дети — особая тема. Рано повзрослевшие, не по-детски серьёзные и мудрые они изо всех своих сил наравне со взрослыми приближали победу. Дети-герои, каждая судьба которых — горький отзвук тех страшных дней. Детский танцевальный ансамбль А.Е. Обранта — особая пронзительная нота блокадного города. В первую зиму блокады Ленинграда много детей было эвакуировано, но несмотря на это по разным причинам в городе оставалось ещё много детей. Дворец пионеров, расположенный в знаменитом Аничковом дворце, с началом войны перешёл на военное положение. Надо сказать, что за 3 года до начала войны на базе Дворца пионеров был создан Ансамбль песни и танца. В конце первой блокадной зимы оставшиеся педагоги пытались найти в осаждённом городе своих воспитанников, и из оставшихся в городе ребят балетмейстер А.Е.Обрант создал танцевальный коллектив. Страшно даже представить себе и сопоставить страшные блокадные дни и довоенные танцы! Но тем не менее ансамбль родился. Сначала ребят пришлось восстанавливать от истощения, только потом они смогли приступить к репетициям. Однако уже в марте 1942 года состоялось первое выступление коллектива. Бойцы, успевшие повидать многое, не могли сдержать слёз, глядя на этих мужественных детей. Помните, сколько длилась блокада Ленинграда? Так вот за это немалое время ансамбль дал около 3000 концертов. Где только не пришлось выступать ребятам: часто концерты приходилось заканчивать в бомбоубежище, так как по несколько раз за вечер выступления прерывались воздушными тревогами, бывало, юные танцоры выступали в нескольких километрах от передовой, а чтобы не привлекать врага лишним шумом, танцевали без музыки, а полы застилали сеном. Сильные духом, они поддерживали и вдохновляли наших солдат, вклад этого коллектива в освобождение города трудно переоценить. Позже ребята были награждены медалями «За оборону Ленинграда».
Прорыв блокады Ленинграда
В 1943 году в войне произошёл перелом, и в конце года советские войска готовились к освобождению города. 14 января 1944 года в ходе общего наступления советских войск началась заключительная операция по снятию блокады Ленинграда. Задачей было нанести сокрушительный удар по противнику южнее Ладожского озера и восстановить сухопутные пути, связывающие город со страной. Ленинградский и Волховский фронты к 27 января 1944 года с помощью кронштадской артиллерии осуществили прорыв блокады Ленинграда. Гитлеровцы начали отступление. Вскоре были освобождены города Пушкин, Гатчина и Чудово. Блокада была полностью снята.
Трагичная и великая страница российской истории, унесшая более 2 миллионов человеческих жизней. Пока память об этих страшных днях живёт в сердцах людей, находит отклик в талантливых произведениях искусства, передаётся из рук в руки потомкам — такого не повторится! Блокаду Ленинграда кратко, но ёмко описала Вера Инберг, её строчки — гимн великому городу и одновременно реквием ушедшим.
актриса,78 лет
В начале блокады Лиде Федосеевой было два года,ее семья делила коммунальную квартиру вместе с сорока жильцами! Ее мать вместе с двумя детьми — дочкой Лидой и сыном Германом — всю блокаду провела в осажденном Ленинграде. На следующий год после окончания войны Лида Федосеева пошла в школу.
Алиса Фрейндлих
актриса,82 года
В том сентябре Алиса Фрейндлих пошла в первый класс,а спустя неделю началась блокада. По словам актрисы,ее семья«спасалась» довоенными припасами горчицы,которая делала съедобным печально известный блокадный студень из столярного клея. Из воспоминаний актрисы: «Топили в основном мебелью,сожгли всю,кроме того,на чем нужно было спать и сидеть. В буржуйке сгорело полное собрание сочинений Толстого,прижизненное издание. Но тут так: или смерть,или книжки в огонь…» Состояние актрисы усугубляло и ее происхождение — немецкая фамилия вызывала ненависть окружающих.
Популярное
Отец актрисы успел эвакуироваться и не вернулся в семью,а зимой 41-го в дом Фрейндлих попал снаряд: «Вернулись домой и увидели выбитые стекла и двери,рояль,бедный,весь в штукатурке,все разметано…»
При это Фрейндлих продолжала ходить в школу,но часы,проведенные в классе,было сложно назвать учебой: «Помню,как напряжённо смотрела на часы: когда же стрелка наконец дойдёт до нужного деления и можно будет съесть крохотную дольку от пайки хлеба? Такой жёсткий режим устроила нам бабушка — и потому мы выжили».
Галина Вишневская
оперная певица,1926−2012
Будущая артистка встретила начало блокады 15-летней школьницей,сиротой. Мама Галины бросила ее почти сразу после рождения на попечение бабушки,а у отца была новая семья. Бабушка артистки блокаду не пережила. «До сих пор так никто и не описал того ужаса,который был в блокаду», — говорила артистка. В 16 лет Вишневская служила в частях ПВО,а также выступала с песнями на кораблях,в кронштадтских фортах и землянках.
«Описать состояние человека в блокаде трудно, — вспоминает Вишневская. — Я даже не страдала от голода,а просто тихонько слабела и всё больше и больше спала. Жила в каком-то полусне. Опухшая от голода,сидела одна,закутанная в одеяла,в пустой квартире и мечтала… Не о еде. Плыли передо мной замки,рыцари,короли. Вот я иду по парку в красивом платье с кринолинами,появляется герцог,влюбляется в меня,женится на мне… Мучило лишь вечное ощущение холода,когда ничем нельзя согреться…»
Илья Резник
поэт,79 лет
Будущего поэта в детстве бросила мать,которая позже снова вышла замуж и родила тройню. Отец будущего поэта воевал и в 1944 году погиб на фронте. Блокаду Резник пережил вместе с бабушкой и дедушкой по отцу,которые позже усыновили мальчика. В 1943 году семья эвакуировалась на Урал,но к концу войны вернулась в Ленинград.
Илья Глазунов
художник,1930−2017
Валентин Мастюков/ТАСС
В блокаде Глазунов потерял родителей,дядю,тетю и бабушку… 12-летнего Илью вывезли из города через озеро Ладога по знаменитой«Дороге жизни», но после снятия блокады в 1944 году Глазунов вернулся в родной Ленинград.
Елена Образцова
оперная певица,75 лет
Шадрин Виктор/ТАСС
Артистке на момент начала блокады было всего 2 года,но она многое запомнили из детства: «Воздушные тревоги,бомбоубежища,очереди за хлебом в 40-градусный мороз,больницу под окном,куда свозили трупы,страшный голод,когда варили и ели все,что было сделано из натуральной кожи». В 1943 году семью Образцовых эвакуировали в Вологодскую область.
Валентина Леонтьева
диктор и телеведущая,1923−2007
Война застала Леонтьеву 17-летней выпускницей… Вместо института Валентина Михайловна с сестрой записалась в сандружинницы,помогала раненым и больным,но спасти собственного отца Леонтьевой не удалось… Мужчина сдавал кровь для нужд фронта,чтобы получить дополнительный паек для семьи,а однажды,разбирая мебель на дрова,повредил руку,началось заражение крови. Он умер в больнице. После его гибели семье удалось эвакуироваться: «В 1942 году открыли«Дорогу жизни», нам удалось уехать. Я,мама и сестра Люся выбрались. Мама нас спасла,заставляя курить,чтобы меньше хотелось есть,а вот Люсин сыночек,которого она родила в начале войны,умер в дороге,сестре не дали его похоронить. Она закопала тело в ближайшем сугробе».
Некоторые в блокаду питались весьма сытно и даже умудрилисьразбогатеть. О них писали сами ленинградцы в своих дневниках иписьмах. Вот цитаты из книги «Блокадная этика. Представления оморали в Ленинграде в 1941-1942 гг.»
B.Базанова, не раз обличавшая в своем дневнике махинации продавцов,подчеркивала, что и ее домработницу, получавшую в день 125 г хлеба,«все время обвешивают грамм на 40, а то и на 80» – она обычновыкупала хлеб для всей семьи. Продавцам удавалось и незаметно,пользуясь слабой освещенностью магазинов и полуобморочнымсостоянием многих блокадников, вырывать из «карточек» при передачехлеба большее количество талонов, чем это полагалось. Поймать втаком случае за руку их было сложно.
Воровали и в столовых для детей и подростков. В сентябрепредставители прокуратуры Ленинского района проверили бидоны ссупом на кухне одной из школ. Выяснилось, что бидон с жидким супомбыл предназначен для детей, а с «обычным» супом – дляпреподавателей. В третьем бидоне был «суп как каша» – еговладельцев найти не удалось.
Обмануть в столовых было тем легче, что инструкция, определявшаяпорядок и нормы выхода готовой пищи, являлась весьма сложной изапутанной. Техника воровства на кухнях в общих чертах была описанав цитировавшейся ранее докладной записке бригады по обследованиюработы Главного управления ленинградских столовых и кафе: «Кашавязкой консистенции должна иметь привар 350, полужидкая – 510 %.Лишнее добавление воды, особенно при большой пропускнойспособности, проходит совершенно незаметно и позволяет работникамстоловых, не обвешивая, оставлять себе продукты килограммами».
Признаком распада нравственных норм в «смертное время» сталинападения на обессиленных людей: у них отнимали и «карточки», ипродукты. Чаще всего это происходило в булочных и магазинах, когдавидели, что покупатель замешкался, перекладывая продукты с прилавкав сумку или пакеты, а «карточки» в карманы и рукавицы. Нападалиграбители на людей и рядом с магазинами. Нередко голодные горожаневыходили оттуда с хлебом в руке, отщипывая от него маленькиекусочки, и были поглощены только этим, не обращая внимания навозможные угрозы. Часто отнимали «довесок» к хлебу – его удавалосьбыстрее съесть. Жертвами нападений являлись и дети. У них легчебыло отнять продукты.
…»Вот мы здесь с голода мрем, как мухи, а в Москве Сталин вчерадал опять обед в честь Идена. Прямо безобразие, они там жрут а мы даже куска своего хлеба не можем получитьпо-человечески. Они там устраивают всякие блестящие встречи, а мыкак пещерные люди живем”, — записывала в дневнике Е.Мухина. Жесткость реплики подчеркивается еще и тем, что о самомобеде и о том, насколько он выглядел “блестящим”, ей ничего неизвестно. Здесь, конечно, мы имеем дело не с передачей официознойинформации, а с ее своеобразной переработкой, спровоцировавшейсравнение голодных и сытых. Ощущение несправедливости накапливалосьисподволь. Такая резкость тона едва ли могла обнаружиться внезапно,если бы ей не предшествовали менее драматичные, но весьма частыеоценки более мелких случаев ущемления прав блокадников — в дневникеЕ. Мухиной это особенно заметно.
Ощущение несправедливости из-за того, что тяготы по-разномураскладываются на ленинградцев, возникало не раз – при отправке наочистку улиц, из-за ордеров на комнаты в разбомбленных домах, вовремя эвакуации, вследствие особых норм питания для «ответственныхработников». И здесь опять затрагивалась, как и в разговорах оделении людей на «нужных» и «ненужных», все та же тема – опривилегиях власть имущих. Врач, вызванный к руководителю ИРЛИ (тотбеспрестанно ел и «захворал желудком»), ругался: он голоден, а егопозвали к «пере-жравшемуся директору». В дневниковой записи 9октября 1942 г. И. Д. Зеленская комментирует новость о выселениивсех живущих на электростанции и пользующихся теплом, светом игорячей водой. То ли пытались сэкономить на человеческой беде, толи выполняли какие-то инструкции – И. Д. Зеленскую это малоинтересовало. Она прежде всего подчеркивает, что это несправедливо.Одна из пострадавших – работница, занимавшая сырую, нежилуюкомнату, «принуждена мотаться туда с ребенком на двух трамваях… вобщем часа два на дорогу в один конец». «Так поступать с нейнельзя, это недопустимая жестокость». Никакие доводы начальства немогут приниматься во внимание еще и потому, что эти «обязательныемеры» его не касаются: «Все семьи [руководителей. – С. Я.] живутздесь по прежнему, недосягаемые для неприятностей, постигающихпростых смертных».
З. С. Лившиц, побывав в Филармонии, не нашла там «опухших идистрофиков». Она не ограничивается только этим наблюдением.Истощенным людям «не до жиру» – это первый ее выпад против тех«любителей музыки», которые встретились ей на концерте. Последниеустроили себе хорошую жизнь на общих трудностях – это второй еевыпад. Как «устроили» жизнь? На «усушке-утруске», на обвесе, простона воровстве. Она не сомневается, что в зале присутствует вбольшинстве своем лишь «торговый, кооперативный и булочный народ» иуверена, что «капиталы» они получили именно таким преступнымспособом… Не нужны аргументы и А. И. Винокурову. Встретив 9 марта1942 г. женщин среди посетительниц Театра музыкальной комедии, онсразу же предположил, что это либо официантки из столовых, либопродавщицы продовольственных магазинов. Едва ли это было точно емуизвестно – но мы будем недалеки от истины, если сочтем, что шкалойоценки послужил здесь все тот же внешний вид «театралов».
Д. С. Лихачев, заходя в кабинет заместителя директора институтапо хозяйственной части, каждый раз замечал, что тот ел хлеб, макаяего в подсолнечное масло: «Очевидно, оставались карточки от тех,кто улетал или уезжал по дороге смерти». Блокадники, обнаружившие,что у продавщиц в булочных и у кухарок в столовых все руки унизаныбраслетами и золотыми кольцами, сообщали в письмах, что «есть люди,которые голода не ощущают».
…«Сыты только те, кто работает на хлебных местах» – в этойдневниковой записи 7 сентября 1942 г. блокадник А. Ф. Евдокимоввыразил, пожалуй, общее мнение ленинградцев. В письме Г. И.Казаниной Т. А. Коноплевой рассказывалось, как располнела ихзнакомая («прямо теперь и не узнаешь»), поступив на работу вресторан – и связь между этими явлениями казалась столь понятной,что ее даже не обсуждали. Может быть, и не знали о том, что из 713работников кондитерской фабрики им. Н. К. Крупской, трудившихсяздесь в начале 1942 г., никто не умер от голода, но вид другихпредприятий, рядом с которыми лежали штабеля трупов, говорил омногом. Зимой 1941/42 г. в Государственном институте прикладнойхимии (ГИПХ) умирало в день 4 человека, на заводе «Севкабель» до 5человек. На заводе им. Молотова во время выдачи 31 декабря 1941 г.продовольственных «карточек» скончалось в очереди 8 человек. Умерлооколо трети служащих Петроградской конторы связи, 20–25 % рабочихЛенэнерго, 14 % рабочих завода им. Фрунзе. На Балтийском узлежелезных дорог скончалось 70 % лиц кондукторского состава и 60 % –путейского состава. В котельной завода им. Кирова, где устроилиморг, находилось около 180 трупов, а на хлебозаводе № 4, по словамдиректора, «умерло за эту тяжелую зиму три человека, но… не отистощения, а от других болезней».
Б. Капранов не сомневается, что голодают не все: продавцы имеют«навар» в несколько килограммов хлеба в день. Он не говорит, откудаему это известно. И стоит усомниться, мог ли он получить стольточные сведения, но каждая из последующих записей логична.Поскольку «навар» таков, значит, они «здорово наживаются». Развеможно с этим спорить? Далее он пишет о тысячах, которые скопиливоры. Что ж, и это логично – крадя килограммы хлеба в день, вголодном городе можно было и обогатиться. Вот список тех, ктообъедается: «Военные чины и милиция, работники военкоматов идругие, которые могут взять в специальных магазинах все, что надо».Разве он со всеми знаком, причем настолько, что ему без стеснениярассказывают о своем благоденствии? Но если магазин специальный,значит, там дают больше, чем в обычных магазинах, а раз так, тобесспорно, что его посетители «едят… как мы ели до войны». И вотпродолжение перечня тех, кто живет хорошо: повара, заведующиестоловыми, официанты. «Все мало-мальски занимающие важный пост». Иничего не надо доказывать. И так думает не только он один: «Если бымы получали полностью, то мы бы не голодали и не были бы больными…дистрофиками», – жаловались в письме А. А. Жданову работницы одногоиз заводов. Неопровержимых доказательств у них, похоже, нет, но,просят они, «посмотрите на весь штат столовой… как они выглядят –их можно запрягать и пахать».
Более беллетризованный и живописный рассказ о внезапноразбогатевшей работнице пекарни оставил Л. Разумовский.Повествование строится на почти полярных примерах: безвестность еев мирное время и «возвышение» в дни войны. «Ее расположениядобиваются, перед ней заискивают, ее дружбы ищут» – заметно, какнарастает это чувство гадливости примет ее благоденствия. Из темнойкомнаты она переехала в светлую квартиру, скупала мебель и дажеприобрела пианино. Автор нарочито подчеркивает этот внезапнообнаружившийся у пекаря интерес к музыке. Он не считает излишнимскрупулезно подсчитать сколько ей это стоило: 2 кг гречи, буханкахлеба, 100 руб. Другая история – но тот же сценарий: «Это была довойны истощенная, вечно нуждавшаяся женщина…Теперь Лена расцвела.Это помолодевшая, краснощекая нарядно и чисто одетая женщина!…УЛены много знакомых и даже ухаживателей… Она переехала с чердачногопомещения во дворе на второй этаж с окнами на линию… Да, Ленаработает на базе!»
Читая протокол обсуждения в Смольном фильма «ОборонаЛенинграда», трудно избавиться от впечатления, что его зрители былобольше озабочены «пристойностью» показанной здесь панорамы блокады,чем воссозданием ее подлинной истории. Главный упрек: фильм не даетзаряд бодрости и энтузиазма, не призывает к трудовым свершениям…«В картине переборщен упадок», – отметил А. А. Жданов. И читаяотчет о произнесенной здесь же речи П. С. Попкова, понимаешь, что,пожалуй, именно это и являлось здесь главным. П. С. Попковчувствует себя отменным редактором. В фильме показана вереницапокойников. Не нужно этого: «Впечатление удручающее. Часть эпизодово гробах надо будет изъять». Он увидел вмерзшую в снег машину.Зачем ее показывать? «Это можно отнести к нашим непорядкам». Онвозмущен тем, что не освещена работа фабрик и заводов – о том, чтобольшинство их бездействовало в первую блокадную зиму, предпочелумолчать. В фильме снят падающий от истощения блокадник. Это тоженеобходимо исключить: «Неизвестно, почему он шатается, может бытьпьяный».
Тот же П. С. Попков на просьбу скалолазов, закрывавших чехламивысокие шпили, дать им «литерные карточки», ответил: «Ну, вы жеработаете на свежем воздухе». Вот точный показатель уровня этики.«Что вам райсовет, дойная корова», – прикрикнул председательрайисполкома на одну из женщин, просившую мебель для детского дома.Мебели хватало в законсервированных «очагах» – значительную частьдетей эвакуировали из Ленинграда. Это не являлось основанием дляотказа в помощи. Причиной могли стать и усталость, и страхответственности, и эгоизм. И не важно, чем они маскировались: видя,как не делали того, что могли сделать, сразу можно определитьстепень милосердия.
…«В райкоме работники тоже стали ощущать тяжелое положение, хотябыли в несколько более привилегированном положении… Из составааппарата райкома, Пленума райкома и из секретарей первичныхорганизаций никто не умер. Нам удалось отстоять людей», – вспоминалпервый секретарь Ленинского райкома ВКП(б) А. М. Григорьев.
Примечательна история Н. А. Рибковского. Освобожденный от«ответственной» работы осенью 1941 г., он вместе с другимигорожанами испытал все ужасы «смертного времени». Ему удалосьспастись: в декабре 1941 г. он был назначен инструктором отделакадров Ленинградского горкома ВКП(б). В марте 1942 г. егонаправляют в стационар горкома в поселке Мельничный Ручей. Каквсякий блокадник, переживший голод, он не может в своих дневниковыхзаписях остановиться, пока не приведет весь перечень продуктов,которыми его кормили: «Питание здесь словно в мирное время вхорошем доме отдыха: разнообразное, вкусное, высококачественное…Каждый день мясное – баранина, ветчина, кура, гусь… колбаса, рыбное– лещ, салака, корюшка, и жареная и отварная, и заливная. Икра,балык, сыр, пирожки и столько же черного хлеба на день, тридцатьграмм сливочного масла и ко всему этому по пятьдесят граммвиноградного вина, хорошего портвейна к обеду и ужину… Я и еще двоетоварищей получаем дополнительный завтрак, между завтраком иобедом: пару бутербродов или булочку и стакан сладкого чая».
Среди скупых рассказов о питании в Смольном, где слухиперемешались с реальными событиями, есть и такие, к которым можноотнестись с определенным доверием. О. Гречиной весной 1942 г. братпринес две литровые банки («в одной была капуста, когда-то кислая,но теперь совершенно сгнившая, а в другой – такие же тухлые красныепомидоры»), пояснив, что чистили подвалы Смольного, вынося оттудабочки со сгнившими овощами. Одной из уборщиц посчастливилосьвзглянуть и на банкетный зал в самом Смольном – ее пригласили туда«на обслуживание». Завидовали ей, но вернулась оттуда она в слезах– никто ее не покормил, «а ведь чего только не было на столах».
И. Меттер рассказывал, как актрисе театра Балтийского флота членВоенного совета Ленинградского фронта А. А. Кузнецов в знак своегоблаговоления передал «специально выпеченный на кондитерской фабрикеим. Самойловой шоколадный торт»; его ели пятнадцать человеки, в частности, сам И. Меттер. Никакого постыдного умысла тут небыло, просто А. А. Кузнецов был уверен, что в городе, заваленномтрупами погибших от истощения, он тоже имеет право делать щедрыеподарки за чужой счет тем, кто ему понравился. Эти люди вели себятак, словно продолжалась мирная жизнь, и можно было, не стесняясь,отдыхать в театре, отправлять торты артистам и заставлятьбиблиотекарей искать книги для их «минут отдыха».
БЛОКАДА Ленинграда длилась 872 дня — с 8 сентября 1941 года по 27 января 1944-го. А 23 января 1930 года родилась самая знаменитая ленинградская школьница Таня Савичева — автор блокадного дневника. В девяти записях девочки о смертях близких ей людей последняя: «Умерли все. Осталась одна Таня». Сегодня очевидцев тех страшных дней все меньше, тем более документальных свидетельств. Однако Элеонора Хаткевич из Молодечно хранит уникальные фотографии, спасенные ее матерью из уничтоженного бомбежкой дома с видом на Петропавловскую крепость.
В книге «Неизвестная блокада» Никиты ЛОМАГИНА Элеонора ХАТКЕВИЧ нашла фото брата
«Приходилось есть даже землю»
Маршруты ее жизни удивительны: по линии матери прослеживаются немецкие корни, в шесть лет выжила в блокадном Ленинграде, работала в Карелии и Казахстане, а ее мужем стал бывший узник концлагеря в Озаричах…
Когда я родилась, акушерка сказала, как в воду глядела: непростая судьба уготована девочке. Так и вышло, — начинает рассказ Элеонора Хаткевич. Живет моя собеседница одна, дочь с зятем — в Вилейке, помогает ей соцработник. Из дома практически не выходит — сказывается возраст, проблемы с ногами. О происходившем более 70 лет тому назад помнит в деталях.
Ее дед по материнской линии, Филипп, был родом из поволжских немцев. Когда в 1930-е там начался голод, он эмигрировал в Германию, а бабушка Наталья Петровна с сыновьями и дочерью Генриеттой, матерью Элеоноры, перебралась в Ленинград. Прожила недолго — попала под трамвай.
Отец Элеоноры, Василий Казанский, был главным инженером завода. Мать работала в отделе кадров института. В канун войны ее 11-летнего брата Рудольфа отправили в пионерский лагерь в Великих Луках, однако тот вернулся до начала блокады. В воскресенье, 22 июня, семья собиралась ехать за город. Со страшным известием пришел отец (он спускался в магазин купить батон: «Жинка, никуда не едем, война началась». И хотя у Василия Васильевича была бронь, сразу направился в военкомат.
Мне запомнилось: перед тем как уйти в ополчение, отец принес нам мешочек чечевицы килограмма на два, — рассказывает Элеонора Васильевна. — Так и стоит в глазах эта чечевица, похожая на таблетки валерьянки… Тогда мы жили скромно, никакого изобилия продуктов, как в наши дни.
Генриетта-Александра и Василий КАЗАНСКИЕ, родители блокадницы
У блокадницы привычка: мука, крупа, растительное масло — всего должно быть дома с запасом. Когда был жив муж, подвалы всегда были заставлены и вареньями, и соленьями. А когда умер, раздала все это бездомным. Сегодня, если не съедает хлеб, подкармливает соседских собак. Вспоминает:
В голодные блокадные дни приходилось есть даже землю — ее приносил брат со сгоревших Бадаевских складов.
Она бережно хранит похоронку на отца — его убили в 1942 году…
В центре — Рудольф КАЗАНСКИЙ
Но это было позже, а потери в семью война принесла уже в августе 1941 года. Шестого числа был сильный обстрел Ленинграда, мамин брат Александр в тот день лежал больной дома. Был как раз день его рождения, и Эля с мамой пришли его поздравить. На их глазах взрывной волной больного отбросило к стене, он умер. Жертв тогда было много. Девочке запомнилось, что именно в тот день при обстреле убило слона в зоопарке. Ее брата спасло то ли чудо, то ли счастливая случайность. Вышло так, что накануне Рудик принес найденную где-то каску. Мать ругала его, мол, зачем всякое барахло в дом тянешь. Но он ее спрятал. И вовремя надел, когда над городом появились «юнкерсы» со смертельным грузом… Примерно в то же время попыталась спастись семья еще одного брата матери, Филиппа. У них был дом под Санкт-Петербургом и трое детей: Валентина окончила третий курс судостроительного института, Володя только собирался поступать в институт, Сережа был восьмиклассником. Когда началась война, семья попыталась эвакуироваться с другими ленинградцами на барже. Однако суденышко потопили, и все они погибли. Остался на память единственный снимок брата с женой.
«Крошки — только Элечке»
Когда их собственный дом полностью разбомбили, семья Элеоноры оказалась в бывшем студенческом общежитии. Генриетта Филипповна, которую в семье называли Александрой, сумела найти после бомбежки на месте своей квартиры только несколько старых фотографий. В первое время после начала блокады она ходила убирать трупы с улиц — их складывали в штабеля. Большую часть своего скудного пайка мать отдавала детям, поэтому слегла первой. Выходил за водой и хлебом только ее сын. Элеоноре Васильевне запомнилось, что в те дни он был особенно ласковым:
Мамуленька, я только понюхал кусочки два раза, а крошки все собрал и вам принес…
Элеонора Васильевна собрала много блокадных книг, в одной из них она наткнулась на фотографию брата, набирающего воду в полузамерзшем ручье.
По Дороге жизни
В апреле 1942 года Казанских закутали в чужие тряпки и вывезли по Дороге жизни. На льду была вода, ехавший за ними грузовик провалился, а детям взрослые прикрыли глаза, чтобы не увидели этого ужаса. На берегу их уже ждали в больших палатках, дали пшенной каши, вспоминает блокадница. На вокзале выдали по две буханки хлеба.
Эля КАЗАНСКАЯ на довоенном фото
— Детям сделали рентген, и врач сказала маме: «Наверное, ваша девочка много чаю пила, желудочек большой, — плачет собеседница. — Мать ответила: «Невской воды, только ею спасались, когда хотелось есть».
Многие прибывшие вместе с ними ленинградцы умирали с куском хлеба во рту: после голода нельзя было есть много. А брат, никогда не просивший поесть в Ленинграде, в тот день умолял: «Мамочка, хлебца!» Она отламывала по маленькому кусочку, чтобы ему не стало плохо. Позже в мирное время Александра Филипповна говорила дочери: «В жизни нет ничего страшнее, чем когда твой ребенок просит есть, и не лакомства, а хлеба, но его нет…»
Выбравшись из блокадного города, семья попала в госпиталь, заново учились ходить «по стеночкам». Позже эвакуированные попали в Кировскую область. У Акулины Ивановны, хозяйки дома, где они жили, муж и дочка были на фронте:
Бывало, испечет круглый хлеб, режет его ножом-полусерпом, наливает козье молоко, а сама на нас смотрит и плачет, такие мы худые.
Был случай, когда только чудом Рудольф не погиб — его затянуло в механизм сельхозмашины. За давностью лет ее точное название Элеонора Васильевна не помнит. Зато в памяти осталась кличка коня, за которым она помогала ухаживать, когда семья перебралась в Карелию на лесозаготовки, — Трактор. В 12-13 лет она уже помогала матери, трудившейся в колхозе. А в 17 лет вышла замуж и родила дочку. Но замужество оказалось большой бедой, что заранее чувствовала и ее мать. Помучавшись несколько лет, Элеонора развелась. В Молодечно ее позвала подруга, уехали вместе с маленькой дочкой Светой. Ее будущий муж, Анатолий Петрович Хаткевич, работал тогда начальником гаража, познакомились на работе.
В одиннадцать лет с матерью и сестрой он оказался в концлагере под Озаричами, — продолжает Элеонора Васильевна. — Лагерь представлял собой огороженное проволокой голое пространство. Муж рассказывал: «Лежит дохлый конь, рядом вода в луже, и из нее пьют…» В день освобождения с одной стороны отходили немцы, с другой — шли наши. Одна мать узнала сына среди подходивших советских солдат, крикнула: «Сынок!..» И на его глазах ее подкосила пуля.
Сошлись Анатолий и Элеонора не сразу — на некоторое время бывшая ленинградка уехала к брату на целину. Но вернулась, и на Новый год пара расписалась. Впереди ждало непростое испытание — любимая дочка Леночка в 16 лет умерла от рака мозга.
Прощаясь, Элеонора Васильевна обняла меня как родную — мы ровесницы с ее внучкой:
На второй день после похорон мужа к нам на балкон прилетели два голубя. Соседка говорит: «Толя и Леночка». Я покрошила им хлеба. С тех пор каждый день прилетают по 40 штук. И я кормлю. Перловку, овсянку покупаю. Приходится каждый день балкон мыть. Однажды попробовала прекратить, пью чай, они в окно стучат. Не выдержала. Я голод испытала — как я могу их оставить?..