Игра «Яша» и другие игры типа «жмурки» в кругу. Жмурки – русская народная подвижная игра

Работы Констнтина Богданова на сайте:

Константин Богданов

Игра в жмурки: Сюжет, контекст, метафора

Богданов К.А.Повседневность и мифология: Исследования по семиотике фольклорнойдействительности. — СПб.: «Искусство-СПБ», 2001, с. 109-180.

Я не пророк, но думаю, что мы все ещеиграем в жмурки, а это опасная игра.М. Пуччини

Жмурки — «игра, в которой один с завязанными глазамиловит других» 1 . У англичан та же игра известна какBlindman»s buff («толчок слепца»), у немцев какBlindekuh («слепая корова»), у итальянцев — аmosca cieca («слепая муха»), у испанцев -la gallina ciega(«слепая курица») и т. д. Висторической ретроспективеигра в жмурки известнасо времен античности 2 ,оставаясь в значительной степени неизменным — ив этой неизменностиинтригующим — стереотипом социокультурного обихода. Правила соответствующихигр исторически и географически разнятся, но, при всехнюансах конкретных правил, все они в достаточноймере похожи 3 , чтобы бытьобъединенными одним легкоузнаваемым сюжетом. В общем виде сюжет этотудовлетворяет трем условиям: 1) наличию по меньшеймере двух взаимодействующих субъектов: того, кто

110ищет (ловит, отгадывает), и того, кого ищут, при этом2) тот, кто ищет, обязательно ограничен в сфере своегозрения, но 3) имеет преимущества в каком-либо изиных механизмов ориентации. Тот, кого ищут, как-либо дает знать освоем местонахождении.

В совокупности сюжетныхэлементов игра в жмурки очевидно отличается от других, схожих с ней в томили ином отношении игр (игры в прятки, догонялкии т. д.), позволяя думать, что озадачивающая устойчивость сравнительносложного сюжета определяется устойчивостью некоего соответствующего этойсложности содержания 4 .Вопросом, интересующим в даннойсвязи этнографа ифольклориста, является вопрос оконтекстах,задающих или, во всяком случае, не нарушающих правила указанного «сюжетосложения».Насколько стереотипны и содержательно инвариантныэти контексты по отношению их друг к другу и к соотносимому с ними сюжетуигры в жмурки?

Методологически корректноепонимание контекстапредполагает верифицируемуюсогласованность ограничивающих его элементов5 . Степень подобного ограничения может быть разной:предлагается различатьнепосредственный,опосредованный и удаленный контекст поведения в зависимости от осознанностии неосознанности определяющих это поведение мотиваций 6 ; контексты социальные и культурные, описываемые вкатегориях экзистенциального «порядка» и«беспорядка», эксплицируемые с акцентом на их коммуникативную,сигнификативную и генеративную сторону, и т. д. 7 В данномслучае, не задаваясь цельюстоль строгогоразграничения, мы понимаем под контекстами любые формы и способынарративного и акционального упорядочения смысла игры в той мере,в какой они поддаются историко-типологическомуанализу фольклорных, этнографических и литературных материаловевропейской традиции.

111* * *В современном быту игра в жмуркивоспринимается как игра детская. Известно ее бытование в качествезабавного развлечения взрослых 8 ,но все-таки говоритьоб игре в жмурки сегодня -значит прежде всего говорить о детской игре и детской психологии. Другоедело, сводится ли игра в жмурки исключительно к детской психологии?Объясняется ли она только ею? Дляэтнографа ифольклориста за детским обиходом жмурок очевидно просматривается контекст«взрослой»традиции — практика образного поведенияи риторическая настоятельность соответствующего образа, этупрактику обусловливающего. Образный смысл игрыв жмурки тематизируется как акциональная амплификация сюжета: слепой ищет зрячего — мертвый ищетживого.

Давно замечено, что функциональнаяустойчивостьгосподствующих в обществе метафор нетолько характеризует породившие их представления, но и генерирует сами этипредставления9. Действительность, «предшествующая» метафорам, осложняетсядействительностью, которой эти метафоры предшествуют. Называя«первую» действительность «самою действительностью» («Бытиеопределяет сознание»), «вторую» приходится считать действительностью метафорили действительностью регенерируемых с их помощью мифов 10 .В теории деление на«первую» и «вторую» действитель-

112 ность возможно. На практике — нет. Любая действительность выражаетдействительность бытующих в обществе мифов 11.В данном контексте содержательнаятематизация игрыв жмурки обнаруживает метонимию(геsр.метафору 12), порождающийхарактер которой отвечает именно такой мифологизированной — но оттого неменее «действительной» — действительности.

Соотнесение слепоты исмерти понятно в контекстепсихофизического опытазрения и социокультурногоразличения видимого иневидимого, явленного и скрытого, социального и не (анти) социального (см.хотя бы рус. «свет» в значении «окружающий мир», «высший свет» и связанные сэтим словом фразеологические обороты 13). Умереть — значитпотерять зрение: «Закрыть глазки да лечь на салазки», «Свет из очейвыкатился», «Померк свет в очах» 14 . Безжалостная к своимжертвам, смерть сама представляется незрячей: «Смерть ни на что не глядит»,«Смерть сослепу лютует« 15 . По распространенному увосточных славян поверью, если сразу не закрыть глаза покойному, смертьвоспользуется открытыми глазами и выберет ими новую жертву 16 .Устойчивый в фольклорной традиции образ слепой смерти также популярен влитературе. Так, к примеру, в аллегорическом «Критиконе» Бальтасара Грасиана(1657) глаза смерти описываются ее прислужниками как «никакие», ведь «смертьни на кого не смотрит» 17 . Сама Смерть там же объясняетсвою жестокость к людям: «Убедившись, что нет способа и средства прийти сними к согласию, отбросила я лук и схватила косу — зажмурила глаза, сжаларукоять и давай косить все подряд: зеленое и сухое, незрелое и спелое, хотьв цвету, хоть с зерном, сочное и жесткое, кошу что ни попало, и розы и лозы. И представьте! Все пошло хорошо — и мне легче и людям, потому чтомалая беда огорчает, а великая смиряет» 18 .

В историческом плане формированию образа слепой смерти и вместе с темпредставления о смертельной опасности, исходящей от слепых, способствовало,вероятно, еще одно немаловажное обстоятельство. Слепота была одной изпривычных примет чрезвычайно распространенных со времен античности всредневековой Европе заразных болезней, прежде всего — проказы и оспы. Дооткрытия Э. Дженера в области оспопрививания (1796) число людей, ослепших врезультате оспы, а также в результате остававшихся неизлечимыми до конца XIXвека проказы и сифилиса, было, как можно думать, весьма значительным, апредставление о несущих смерть слепых вполне адекватным историческойдействительности 19 .

В ряду слов, обозначающих игру в жмурки, русское слово позволяет судить осоотнесении его значения со смертью уже на материале сравнительногоисторико-этимологического анализа. Утвердившееся в словарях толкование слова«жмурки» производит последнее от глагола *müzuritiи существительного *müzura(мгла,тьма), а чередование гласных и начальнаяметатеза позволяют связать его (в пределах гипотетически общеродовой основы)со словами «мгла», «миг» («мгновение»),«смежить»,и — как результат народно-этимологического сближения — со словами группы«жму»,«жать» 20 . На севереРоссии с кругом тех же слов номинативно связаны мифологические персонажи,насылающие ночные страхи и удушье: жма, жмара 21 .Типологически последние репрезентируют смерть и нечистую

114 силу, которая может взять и к которой можно «отослать» человека («Жма тебяпобери!») 22 . О смертиже — и уженепосредственным образом — напоминаютширокораспространенные и имеющие тот же корень,что ижмурки, русские диалектизмы и арготизмы, обозначающие покойника, мертвеца: «жмурук»,«жмурик»,«жмур» 23 .

Тема смерти, зловещихпредзнаменований, связанных со слепотою, прочитывается и в западнославянскихназваниях игры в жмурки: чеш., словен. slepa baba,польск. slepa babka («слепая баба», то же в рум.:babaoarba). Общеславянское слово «баба» в контекстенародной традиции часто служит для табуистическогообозначения мифологических персонажей, духов, демонов,персонифицирующих всякого рода опасности иболезни 24 . Эпитет «слепая» кажется в данном случаеопределяющим и специфицирующим «черную», демоническую природумифологического персонажа: в русском фольклоре так может представляться оспа-безобразная женщина с воловьими пузырями вместоглаз 25 , лихорадка 26 . Так же, судя по некоторым сказочным вариантам,слепа Баба Яга, выслушивающая и вынюхивающая свои жертвы 27 . Известна запись сказки«Баба Яга и Жихарь», где Яга вслепую ловит героя,выдавшего себя голосом 28 .В других сказках Ягу ослепляет спасающаяся тем героиня 29 . По В. Я. Проппу,сослепотою Бабы Яги соотносятся образы слепых старух из американскогофольклора, так же, как и Яга,выступающих вситуации «встречи» мира живых имира мертвых 30 (или по меньшей мере в ситуациях,«драматически» существенных для сталкивающихсяс ними героев 31).

115Во всех этих случаях слепота -признак иного ипотому пугающего свойства. Преждевсего, слепота -это сфера социально иного (см.любопытное с этойточки зрения жаргонноеупотребление слова «жмурка»в значении «босяк» и«слепой» в значении «беспаспортный бродяга» 32). Судя поопосредующим идеологическую практику текстам, зрение, подобно голосу ислуху, социализует членов общества, слепота десоциализует. Историкиязыка отмечают наблюдаемую в египетском и, возможно, шумерском языкахсинонимиюслепоты и кастрации 33 . В современном немецком языкеизвестен арготизм Blindgänger- «слепой ходок» в значении «холостяк» или «бездетный муж» 34 .Косвеннымдоказательством такой синонимииявляются, можетбыть, и те мифологические сюжеты,где слепота выступает как наказание за прелюбодеяние и инцест; так, занасилие над своей наложницей беотийский царь Аминтор ослепляет своегосына Феникса 35 ; ОйнопионХиосский ослепляет великана Ориона за насилие над его дочерью 36 ; царь Эпира Эхет выжигает глаза своей дочериМетопе за связь с неким чужеземцем Эхмодиком; Эдип ослепляет сам себяза связь с матерью («Эдип-царь» Софокла); Тиресий ослеплен за то, что увиделобнаженной Афину.

Отметим, что сама собой разумеющаяся аксиология, согласно которой — «лучшеодин раз увидеть, чем сто раз услышать», поддерживается в этом смысле нетолько — и, может быть, даже не столько — психофизиологией, сколько именнообществом, идеологией, знающей такую форму социального наказания, каклишение зрения (см. семантику выражений «око за око», «устроить темную»,«темница», или, например, —

116в том же контексте — рассуждения Эжена Сю о пользе ослепления преступников: «Мы считаем, что при тяжких преступлениях, таких, какотцеубийство, или других дерзких злодеяниях, ослепление и вечное одиночноезаключение поставили бы преступника в такие условия, при которых он никогдане смог бы повредить обществу; и наказание было бы для него в тысячу разстрашнее и предоставило бы ему время для полного раскаяния и искупления» 37).

В греческой мифологии прославленного даром пения, но дерзкогона язык Фамира Кифареда музы лишают слуха и зрения. Зевс ослепляетвосставшего против младенца Диониса фракийского царя Ликурга 38 .Боги ослепляют жестокого царя Финея. По русскому былинному сюжету невиннооговоренному и ослепленному герою ангелы «приставили очи ясные к белу лицу»и, напротив, провинившемуся «за неправду за великую» Господь «напустилтемень на ясны очи» 39 . Насильственное ослепление ВасилькаТеребовльского в «Повести временных лет» описывается как деяние болеебесчестное и более страшное, чем смертоубийство 40 . Стольже страшно ослепление графа Глостера в шекспировском «Короле Лире». Слепотане просто напоминает о смерти, в обществе она фактически равна смерти. Средирассуждений на эту тему ограничимся замечанием Леонардо да Винчи: «Кто непредпочел бы потерять скорее слух, обоняние и осязание, чем зрение? Ведьпотерявший зрение подобен тому, кто изгнан из мира, ибо он больше не видитни его, ни какой-либо из вещей, и такая жизнь сестра смерти» 41 .Характерно, что смеху, выступающему в культуре привычным сим-

117волом жизни 42 , в ряде фольклорных текстов противостоитименно слепота — знак смерти 43 . В русской волшебнойсказке оказывающийся в доме Бабы Яги и тем самым как бы касающийся смертигерой жалуется, что ему «глаза надуло», просит воды, чтобы их промыть44 .

Не видящий живых — «почти мертв», мертвец — слеп. Судя по некоторымславянским этнографическим материалам, мертвец как будто избегает слепоты,если об этом заботятся живые (зажигают свечу в смертный час, «обметают»гробы родителей, чтобы прочистить им глаза, соблюдают различного родазапреты: на прядение, шитье; обряжают покойника в светлую одежду и т. д. 45), но и тогда зрение — прерогатива «добрых», а слепота -удел «недобрых» покойников (в частности, младенцев, умерших до крещения46). Слепыми представляются в фольклорной традиции упыри47 . В гоголевском «Вие» слепа мертвая панночка, пытающаясясхватить Хому Брута, — сцена не слишком веселая, но заставляющая вспомнитьоб игре в жмурки:

«Хома не имел духа взглянуть на нее. Она была страшна. Она ударила зубами взубы и открыла мертвые глаза свои. Но, не видя ничего, с бешенством — чтовыразило ее задрожавшее лицо — обратилась в другую сторону, и распростершируки, обхватывала ими каждый столп и угол, стараясь поймать Хому. Бурсак содрогнулся, и холод чувствительно пробежал по всем его жилам.Потупив очи в книгу, стал он читать громче свои молитвы и заклятья и слышал,как труп опять ударил зубами и замахал руками, желая схватить его. Но,покосивши слегка одним глазом, увидел он, что труп не там ловил его, гдестоял он, и, как видно, не мог видеть его» 48 .

118 Важно при этом, что и слепые, и мертвые оказываютсяобъединены неким общим для них и выделяющим их знанием, недоступным «просто»зрячим (стоившим жизни, к примеру, тому же Хоме). В современной массовойкультуре фольклорные представления об опасных для людей и наделенныхинфернальной силой слепых мертвецах находят популярное продолжение в текстах«черной фантастики», и особенно в фильмах ужасов. Таков среди прочихкинематографический образ созданного Франкенштейном монстра или образ зомби- покойников, вставших из могил и маниакально преследующих живых людей.

Историко-культурное понимание слепоты подчеркивает вменяемую слепотеинаковость 49 . Социальная и психофизическая ущербностьслепых компенсируется возможностями иного опыта, иного знания, иной силы. Неисключено, что характер подобной компенсации и тем самым известнаямифологизация слепоты объясняются не только очевидной обособленностью слепыхчленов общества, но также факторами социально-психологического и, можетбыть, нейрофизиологического порядка (индивидуальной тенденцией слепых ксоциальной сверхкомпенсации вообще и функциональной гипертрофией мозга,возмещающего недостаток зрения механизмами экстраординарной — тактильной,мнемонической, вербальной и др. — ориентации в частности 50 ;с другой стороны, если слепота является врожденной и вызвана поражениемотделов центральной нервной системы (так называемая «центральная врожденнаяслепота»), она характеризует слепца-идиота 51). Как бы тони было, слепые, повторимся, обособлены прежде всего социально.

119 Слепы пророки и провидцы (Тиресий, Финей, Эдип в Колоне), праотцы(Исаак), богоизбранные герои (библейский Самсон, в римской мифологии — Цекул,сын бога Вулкана, основатель города Пренесте), легендарные поэты (слепец-аэдДемодок, которому музы «затмили очи», но даровали искусство песнопения 52, сам Гомер, римский цензор Аппий Клавдий, позже таковыСлепой Гарри и Мильтон). Демокрит ослепляет себя, «думая, что зрениепрепятствует проницательности ума» 53 . Примеры в данномслучае можно множить и множить. Слепцу вменяется знать о том, о чем не знаютзрячие. Более того, он знает правду о зрячих (так, легендарный Джон Филдингузнает воров по звуку их голоса, ясновидящая Ванга предсказывает будущее ит. д. 54).

Репрезентируя иное, слепота одновременно искушает и страшит.Иное опаснее, чем привычное. Опасность, исходящая от слепоты, чревата самимнапоминанием об ином — о том, что отменяет надежность повседневного опыта ипривычного обихода. Опасен слепой знахарь 55 , слепойколдун 56 . Встреча со слепцом — дурная примета 57 .В контексте опасности, исходящей от слепоты, понятнее становится мотив,встречающийся уже в библейской и мифологической традиции гомеровских поэм, -мотив обмана слепых. Слепого Исаака, отказывающегося дать свое благословениемладшему сыну Иакову, последний обманывает тем, что, надев на себя козлинуюшкуру, представляется его первенцем, «косматым» Исавом (Быт. 27:1-40).Одиссей и его спутники обманывают ослепленного ими циклопа Полифема иубегают от него, скрывшись под бараньими телами. Обративший внимание насходство

120двух этих сцен Рене Жирар останавливается на проблеме насилия и жертвы,жертвенной подмены человека животным 58 . Стоит вместе стем обратить внимание и на другой момент, не артикулируемый специальноЖираром, но более интересный для нас: и тот и другой слепец воспринимаютсякак такие, от которых так или иначе зависит будущая жизнь обманывающих(можно было бысказать: и обыгрывающих) их героев. При этом сюжет с Полифемом буквальнопрочитывается как развернутое описание игры в жмурки.

Одноглазие Полифема, кажется, изначально роднит его с мифологическимиперсонажами мира смерти (в частности, с Бабой Ягой, как полагал Пропп59). Из греческой мифологии можно вспомнить здесь же трехдочерей Форка (Форкиса), старух от рождения, Энио, Пефредо и Дино, имевшихна троих один глаз 60 , слепого Плутоса, отождествлявшегосяс владыкой Аида Плутоном. Из германо-скандинавской — одноглазого бога,предводителя мертвого воинства Одина, из кельтской — демоническогопротивника «сияющего» бога Луга и тоже одноглазого Балора 61 .Из кавказского фольклора — о чрезвычайно схожих с Полифемом одноглазыхлюдоедах 62 . Из русского, помимо Бабы Яги, -олицетворяющее зло и несчастье Лихо: одноглазое или полностью слепоечудище-людоед огромного роста 63 . Ослепленный Полифем ещеболее удостоверяет это родство.

Другой, многократно отмечавшийся в специальной литературе мотив,сопутствующий ослеплению Полифема, — мотив неведения, незнания и (что вданном контексте то же самое) глупости кровожадного циклопа. Одиссейобманывает Полифема тем, что псевдоиме-

121нуется как «Никто» и тем самым лишает своего противника знания, дающего томупоследнюю возможность погубить героя-обманщика. Одиссей остается спасительноненазванным и соответственно недоступным в онтологической тождественностиимени и его владельца.

Представление о том, что имени присуща самодостаточно имманентная сила, вцелом широко распространенное у самых различных народов мира 64 ,в Европе оставалось идеологически неоспоримым по меньшей мере вплоть доэпохи Просвещения 65 . Мифологические и фольклорныеисточники в данном случае ярко иллюстрируют известный социо- ипсихолингвистический парадокс (так называемый парадокс сингулярногосуществования), согласно которому, то, что названо, начинает существоватьвне зависимости от того, существует ли у названного реальный денотат66 . Психологически имя создает и аннексирует само именуемое(так, в русских фольклорных текстах черт и леший забирает отданное имнеосторожным словом, неосторожное бахвальство Змея рождает ему смертельногопротивника 67), а знание имени оказывается знанием любыхонтологизируемых этим именем допущений реального 68 .Интересно, что среди народных примет, предвещающих смерть, одной израспространенных считается быть окликнутым по имени и не увидеть при этомтого, кто окликнул 69 . Если невидимость окликающегопонятным образом связывается в данном случае с невидимостью для живыхпотустороннего мира (перевертыш слепоты мертвых по отношению к живым70), то она же свидетельствует и об особой роли звукового (голосового)и, в частности, вербального характера связующей живых и мертвых коммуникации 71 .

122 Заметим теперь, что «слепой» ловец по сюжету игры в жмурки долженне только поймать, но и именно назвать того, кого он поймал. По однимвариантам, правила обязывают играющих ударять ловящего их «слепца», с темчтобы он угадывал ударившего. По другим, «слепцу» задаются вопросы, накоторые он должен ответить и тем самым как бы подтвердить свою рольотгадчика. Примечательным в данном контексте является место из Евангелий,где описывается, как люди, державшие схваченного Иисуса, «ругались над Ним ибили Его; и закрывши Его, ударяли Его по лицу и спрашивали Его: прореки, ктоударил Тебя?» (Лк 22:63-64). Издевательство, которому подвергают Христа,формально воспроизводит собою не что иное, как один из вариантов игры вжмурки. Сходство это осознавалось и подчеркивалось средневековымиминиатюристами, одинаково изображавшими игроков в жмурки и Христа вуказанной сцене: с завязанными глазами или с покрытой капюшоном головой72 . В «Часослове Иоанна Эвре» (первая половина XIV века) тот жевариант игры — так называемая игра в лягушку — символически изображен пососедству со сценой взятия Христа под стражу 73 .Подчеркнем, однако, и другое. Существенно, что вопросы, которые задаются вданном случае Христу, задаются именно тому, от кого по самому евангельскомусюжету, контекстуально, следует ожидать не «профанного», а как раз-такиособенного, пророческого угадывания. Хотя и глумливое, это вопрошаниепотустороннего о здешнем.

123 Доказательством того, что упоминаемое Лукой вопрошаниеявляется по своей сути именно сакральным, может служить описание обычая,представляющего собою озадачивающую параллель к евангельской сцене. Описаниеэтого обычая (существовавшего еще в середине.XIX века на Украине) приводитП. П. Чубинский: «В подольской губернии, в доме, где естьпокойник… мужчины заводят даже игры: бьют лубка. Эта игра отправляетсятолько на похоронах и состоит в том, что кто-нибудь из играющих накрываетсятулупом так, чтоб ничего не мог видеть. Другой играющий ударяет жгутомпокрытого — „бье лубка» — и тот должен угадать, кто его ударил. Еслиугадает, — на его место идет ударивший его, если же нет, его бьет кто-нибудьдругой и т. д.» 74

Судя по этнографическим материалам, «драматизированныеигрища, известные в литературе под термином похоронные игры, составляютважнейший элемент в комплексе ритуальных действ на общественных сборах припокойниках» 75 . «Битье лубка» в этом смысле не составляетисключения и вписывается в ряд других, контекстуально соответствующих ейпохоронных игр (само слово «лубок» исследователи связывают с погребальныминвентарем — куском дерева, «лодкой», на которой покойник отправляется виной мир 76). Такие игры, также включающие мотивы битья,загадывания, истолковываются как оживотворяющие покойного и упорядочивающиеего коллективные проводы.

Подобно рождению, смерть считается состоявшейся, если она санкционированаколлективом 77 . С идеологической точки зрения, властьсмерти над покойным сообразуется с коллективным согласием на эту власть,

124так что похороны оказываются неким договором — актом согласия перед лицомнеизбежной, но в то же время вполне социализованной необходимости. Каквыражение «осознанной необходимости» такой акт не только может бытьопределен, но и предстает как акт коллективной свободы, как решение самогообщества распоряжаться умершим. Именно от общества в конечном счете зависит- «оживить» или «умертвить» объект похорон 78 и, вчастности, оставить его зрячим или нет (см. выше).

На сегодняшний взгляд, характер похорон в традиционном обществекажется парадоксально игровым, даже фарсовым («Почему похороны… мертвецапревращаются в фарс?» — спрашивал В. Я. Пропп), чтобы утверждать за ним еслии не наследие языческих действ оргиастического характера 79 ,то, во всяком случае, социально опосредованную систему очевиднокоммуникативных взаимоотношений между живыми и мертвыми, вообще между этим итем миром. «Фарсовый» характер похорон (о котором мы еще должны будемсказать ниже) кажется объяснимым, если иметь в виду, что не только смерть«играет» с человеком, но и представляющее человека общество «играет» сосмертью — чтобы не сказать: играет в саму смерть. «Битье лубка», будучинесомненным элементом подобного рода игр, является вместе с тем фактомумонастроения, в значительной — но не в исключительной — степени выражаемогопохоронными обрядами.

125 В детском обиходе игры, схожие с «битьем лубка», бытовали вначале XX века на Новгородчине («купы-купы купанушко», «золото хоронить»):один из играющих зажмуривал глаза и старался угадать, в руке кого из другихучастников игры спрятан камешек. При этом все участники «колотили»отгадывающего по спине и передавали камешек из рук в руки, сопровождая свое«колотье» «вопрошающим» пением:

Купы-купы, купанушко,Где купался, Иванушко?Середи белово камышка.Белой камень у меня!Белой камень у меня!

Куды золото упало,Куда серебро упало?Во калинушку,Во малинушку,Во чистую серебринушку… и пр. 80

Несмотря на отсутствие зрения, слепец должен нечто «увидеть» ипридать «увиденному» статус актуального для всех играющих события. Такимсобытиемможет стать слово или тождественное слову действие: во всяком случае, онооказывается тем, что подытоживает собою сюжет игры и дает «ответ» на некийпоставленный в ходе этой игры «вопрос». Если согласиться с тем, что слепец вданном случае репрезентирует, как мы уже писали выше, мир социально иэкзистенциально иного, то подобное вопрошание представляется соответствующимсакральному диалогу между этим и тем миром.

* * * В перспективе историко-культурного распространения сюжетаигры в жмурки гомеровский рассказ о пребывании Одиссея у Полифема открываетдлинный ряд текстов, с одной стороны, артикулирующий как будто определяемуюданным сюжетом топику смерти, кошмара, опасности, а с другой (непротиворечащей первой) — ее вышучивающих или по меньшей мере чем-токомпенсирующих 81 . Литературный контекст «игры в жмурки»,в отличие от устоявшегося представления о ней как о детской забаве, почтивсегда связан с мотивами угрозы, гибели и «решающего» выбора. Вместе с темсам этот выбор оказывается подчас едва ли не шуточным, а угроза напрасной.

В древнегреческой литературе примером контекстуального опосредования сюжетаигры в жмурки представляется, помимо гомеровского текста, текст эсхиловской«Орестеи» — рассказ об Оресте, преследуемом мстительными Эриниями. ОбразЭриний не в меньшей степени, чем образ Бабы Яги, позволяет считать ихслепыми. В описании Эсхила глаза Эриний «слезятся мерзкой кровью» 82 ,«сочатся мерзостью» 83 . В «Илиаде» Эриния «носится вомраке» 84 . Будучи демоническими божествами подземного мира,Эринии страшнее горгон и гарпий, они —

Седые дети ночи. Не полюбит ихНи бог, ни человек, ни дикий зверь лесной.Рожденная для зла в подземном Тартаре,Во мраке злом гнездится свора, мерзкаяИ смертным людям, и Олимпа жителям 85 .

Связанные с представлениями о смерти и судьбе 86 ,они «правят человеческой долей» 87 . В «Прометееприкованном» Эсхил называет их «всепомнящими» 88 . Стоитзаметить, что возможная слепота Эриний соответствует образу типологическиблизких к ним божеств127

Античности, персонифицирующих наказание (Фемида), судьбу (римская Фортуна),надежду (Эльпида), случай (Тюхэ), часто изображающихся с повязкой на глазах(ср. выражения «слепой случай», «слепое счастье», «слепая судьба» 89 ,русскую пословицу о суде, у которого «пути прямы, да очи слепы» 90).

Общим знаменателем мытарств Ореста выступает тема рока,предопределенной судьбы. По тексту Эсхила вершителем судьбы Ореста выступаетареопаг богов (хор, Эринии, Аполлон, Афина), ярко социализованный характеркоторого оттеняет в данном случае то замечательно интересное обстоятельство,что вопрос жизни и смерти Ореста оказывается зависящим не от одного, а отнескольких богов или, говоря формализованным языком, не от одного, а отнескольких, притом уравновешивающих друг друга, факторов. РационализованнаяЭсхилом (и вслед за ним поколениями исследователей) метаморфоза,превращающая злобных Эриний в добрых Эвменид и подытоживающая тем самымспасение Ореста от гибели, хотя и переводит проблему судьбы в этическийплан, не избавляет от впечатления случайности самого «счастливого» итога.Детерминированная свыше, судьба Ореста по ходу трагедии тем не менее (ивесьма показательно) становится объектом возможного «пересмотра». Рискнемсказать, что античная традиция в данном пункте в наибольшей степенисоответствует тому отношению к судьбе, которое можно было бы назвать, совсеми историческими оговорками, доминирующим в народной («двоеверной»,синкретической и т. п.) и массовой культуре Европы до сего дня 91 .

128 По Гомеру, Зевс раздает людям добро и зло «вслепую» 92 . Вера в предопределенность судьбы есть вера вопределенность а posteriori, а не аpriori. «Наперед неузнаешь, где найдешь, где потеряешь», — говорит отом же русская поговорка. Если тема смерти и темасудьбы коррелируют по признаку неопределенности идополнительности, то человек противостоит как корректирующей судьбу смерти,так и корректирующейсмерть судьбе. При этом«неопределенность, недоступность, потусторонность того или тех, кто наделяетлюдей судьбой, их невидимость, неслышимость и бесплотность,сокрытость судьбы и в то же время ее непреложность заставляет людей искать иотгадыватьсвою судьбу, пользуясь некими знакамисудьбы и магическими приемами, устанавливающими контакт с темпотусторонним миром, где решаются людские судьбы» 93 .Игра в жмурки, как я думаю, выражает идею подобного контакта в форме своегорода акциональнойпсихотерапии (функциональносвойственной ритуалув целом 94), снимая как раз то рефлексивное противоречие,которое обычно определяет отношение человекаксмерти и судьбе.

Замечательно, что, оставаясь впределах нарративной контекстуализации сюжета игры в жмурки, античнаятрадиция дает еще один пример, кажущийся не-безразличным для пониманияобразности, с этим сюжетом связанной. В параллель к Оресту, преследуемомуЭриниями, Ио, превращенная Герой в корову, преследуется жалящим ееслепнем. Последний, похоже, персонифицирует демоническую жестокость «слепой»смертии «слепой» судьбы (тем более что еще раньшеИо вверена сторожащему ее тысячеглазому, и в этом смысле — смысле«избыточного зрения» — тоже как бы«слепому»Аргусу 95). Мифологическиеобразы слепня,

129коровы-Ио интересны в их соотнесении с известныминазваниями игры в жмурки в западнославянских языках (греч. «медная муха»,итал. «слепая муха», голланд., нем. «слепая корова»). Названия эти едва ли,конечно, связаны с эсхиловским мифом (обратим внимание на этимологическую«слепоту» слепней в русскомязыке), но все же,думается, предполагают определенную символическую ретроспективу, не сводимуюисключительно, скажем, к образу «слепо» летящей мухиили искусанной в глаза коровы (см., например, двустишие индийскогопоэта Кабира (1440-1518): «Кабир:этот мир слеп,как слепая корова / Был теленок и умер,[а она]продолжает лизать его шкуру» 96). Напомним,что одна из культовых ипостасей Зевса, ежегодно получавшегожертвенного вола в Актейском храме, -απομυιος, то есть «отвратительмух» (возможно, в память об избавлении Геракла от досаждавших ему приочистке Авгиевых конюшен смертоносных мух) 97 .Известен и широко распространенный образ мух в мифологии, фольклоре,христианской традиции — образ,связанный с силаминечистого, пугающего свойства,болезнями, смертьюи т. д. (так, в иранской мифологиив облике мухипредставляется демон смерти Насу,«труп»; вхристианской традиции с мухами связанобраз сатаныи демонической нечисти 98 , порусскойпримете, «мухи зимою в избе — к покойнику» 99).

130* * *О феноменологии игры как овстрече с возможныминым писал Е. Финк 100 . В данном случае это встреча сосмертью и (или) судьбой, но встреча в ее игровом и,значит, актуально двусмысленном контексте. Показательно, что помимослов со значением «смерти», русское слово «жмурки» этимологически связано стакимисловами, как «морок», «морочить» 101 ,то есть «обманывать», «вышучивать», «смеяться над кем-либо».

Всякая игра, будь она игрой детей илиигрой взрослых, принципиально «серьезна» в отношении обусловливаемогоправилами «сюжета» игры. Йохан Хёйзингаподчеркивал, что «внутри сферы игры законы и обычаи мира повседневности силыне имеют» 102 , но те, которые этой силой обладают,достаточно серьезны,чтобы подвергаться сомнению.В игре нет ничего «не-серьезного» и вместе с темвсякая игра остается толькоигрою. «Ребенок играетсовершенно серьезно, можнос полным правом сказать- в священной серьезности.Но он играет, и онзнает, что играет» 103 . То же можносказать об играющих в жмурки. По словам Саттона-Смита, «хотя водящийи олицетворяет опасную силу,его можно иосмеивать, и толкать со всех сторон, какэто ипроисходит при игре в жмурки» 104 .

Страх перед смертью и миромпотустороннего утверждается и феноменологически преодолевается игройв жмурки в единстве тематизирующих ее акциональныхи нарративных практик.

При всей своей неотвратимости смерть,как она рисуется в русском фольклоре, «не всесильна, не всезнающа; с нейможно до поры до времени теми или инымисредствамибороться; ей можно оказать физическоесопротивление, ее можно перехитрить, обмануть» 105 .В целом подобное отношение к смерти в истории культуры представляетсяформой психотерапии и вместес тем формойсоциализации субъекта общества.

131Человек и общество понеобходимости ориентируются на жизнь в большей степени, чем на смерть. Приэтом, как всякая форма социализации, ориентация общества «на жизнь» взначительной степени насильственна, предполагая идеологию, концентрирующуюобщественное внимание не столько на страхе передсмертью, сколько на страхе за жизнь («Бойся жить,а умирать не бойся!» — по характерному наставлениюрусской пословицы 106).Понятно, что идеологическая«обсессия на смерть»губительна для общества, поскольку контролировать можно лишь того, для когоактуально наличным приоритетом — то есть «здесь итеперь» — является не поту-, а посюстороннее существование. Всякоеобщество в той или иной мере «отворачивается» от смерти, «пряча» покойников(для XXвека тенденцию к усилению этого процессахорошоописал Ф. Арьес 107) и осуждая тех, кто стремитсяперейти в ряды последних без идеологически узаконенной санкции (см.универсальное в европейской традиции осуждение самоубийц 108). Общество не может несчитаться со смертью, но определяющим критериемидеологического отношения к смерти служит жизнь.Как показал Ж. Бодрийяр, поддержание символической эквивалентностисоциальных ценностей предполагает, что смерть, во всяком случае, не нарушаетихидеологически тотального обмена 109 . Теоретически этозначит, что либо а) смерти нет, либо б) являясь инойпо отношению к жизни, смерть тем не менее являетсяее частью.

132Идеологическая практикаподдерживает следующий отсюда парадоксальный вывод: при том что мертвыемертвы, они не могут не жить. При этом игнорирование или бесконфликтное «оживотворение»смертикажется тем выше, чем насильственнееавторитаризмдоминирующих в обществе мифологемидеологической(религиозной, политической,технократической) ответственности 110 .Неудивительно, что описанное 3. Фрейдом в качестве основополагающегочеловеческого влечения «влечение к смерти» либо табуируется (примеромчему может служить сама история фрейдовского понятия 111), либо подавляется непосредственно на практике(показательно насильственное лечение тех же самоубийц, в ряде странпритом еще и уголовно наказуемых, или характерное обсуждение проблемыэвтаназии — легализации добровольной смерти при неизлечимых заболеваниях 112).

Общество вменяет в обязанность своимчленампрежде всего «помнить о жизни» и, уже всилу этойобязанности, не забывать о смерти. Чтокасается игрыв жмурки, то она представляет собоюзамечательую,хотя и очень частную, реализациюданной обязанностив сфере акционального инарративного опыта. В функции метафоры игра в жмурки выражает представлениео смерти, инкорпорируемой в жизнь, как об ином, обнаруживающемсобственную неэквивалентность.

* * *В народной культуре (на славянскомматериале)стратегия вышучивания, игрового«снижения» темысмерти ярко проявляется в игровоминсценированиипохорон в период святок имасленицы. Смерть и похороны традиционных в данном случае героев (Костромы,Коструба, Деда, Бабы и др.) разыгрываются такимобразом, чтобы вызвать смеховую реакцию участников

133инсценируемых похорон. Покойник воспринимаетсяобъектом непристойных шуток, инвектив и довольнорискованных мистификаций (при приглашении на «похороны» сообщается, кпримеру, что умер кто-то изодносельчан) 113 .Заслуживает внимания, что маски соответствующих персонажей преимущественнооченьпросты, часто это просто завески или повязкина глазах, что, по мнению изучавших их исследователей, символизирует слепотутех, кто принадлежит миру смерти 114 .Похороны мнимого покойника обставляютсяподчеркнуто травестийно (а в условиях церковногоофициоза — кощунственно и антиклерикально 115), приэтом, по правиламразыгрываемого сценария, участники должны были целовать ряженого мертвеца, атот неожиданно вскакивал и бросался за присутствующими,пытаясь ущипнуть их либо уколоть скрытой в егомаске булавкой 116 .

Напрашивающаяся аналогия в этихслучаях с игройв жмурки поддерживается любопытнымобычаем, гдеинсценирование похоронного обряда иигра в жмуркидополняют друг друганепосредственным образом. Таковы так называемые похороны таракана — обычай,который вплоть до 1930-40-х годов еще можно былонаблюдать в некоторых центральных и юго-восточныхобластях деревенской России. «Тараканом» называлосьчучело покойника (например, набитые соломой мужская рубаха, штаны ипук скрученный соломы вместоголовы). Иногдамертвецом прикидывался кто-нибудьиз участниковпосиделок. «Похороны таракана», разыгрывавшиеся обычно на посиделках взаговенье наРождественский пост, воспроизводили инедвусмысенно «вышучивали» настоящие похороны: как и в других

134случаях инсценирования похорон, мнимого покойника«обряжают», «отпевают» и «поминают», используяобороты традиционной похоронной причети, церковной панихиды и похоронныхпсалмов. Обычай игратьв жмурки («в кулючки») входе соответствующего церемониала засвидетельствован, в частности, в деревнеНикита-Поляны Шацкого района Рязанской области.Здесь, по свидетельству информантов, игра в жмуркипредваряла «отпевание таракана»: «Вперед в жмуркииграють, а патом уш таркана харонють, Завязуютьглаза да и лавють, хто каво паймаить. А патом явопанясуть хыранить — кричать, шумять! Рызбырут яво,салому разбрыкають,и идуть вродь памянутьяво» 117 . [р.картину H. J. Dillens»а. — А.Б.]

Семантическое соположение похоронной и игровой символики в данном случаеедва ли случайно. Покойник вызывает страх, но потому же оказывается в центресоциального «бесстрашия». Он вышучивается и всячески «опрощается». В русскихзагадках покойник именуется как «пирог с мясом», «пирог мясной», «коркадеревянная», «стоит домик, а в домике Жучка, а на Жучке мучка» 118 .Такое же снижение находим в современных фольклорных текстах, в частности — втекстах детского фольклора, пародирующих традиционную топику «страшныхрассказов».

Стоит учитывать, что игровые и нарративные пристрастия детей, по общемумнению исследователей, представляют собой не что иное, как «опрощенные»материалы взрослого (в том числе обрядового) обихода и выражают последний вкачестве репрезентативных «универсалий» коллективной памяти и коллективногоопыта 119 . Изучавший игру с точки зрения психодиагностикии психологии развития ребенка Д. Эльконин

135писал, что основной единицей детской игры является роль взрослого человека.При этом, «чем обобщеннее и сокращеннее игровые действия, тем глубжеотражены в игре смысл, задача и система отношений воссоздаваемойдеятельности взрослых: чем конкретнее и развернутее игровые действия, тембольше выступает конкретно-предметное содержание воссоздаваемойдеятельности» 120 . Что касается историко-этнографическогоконтекста, то во избежание возможного недоразумения следует подчеркнуть, что«опрощение» детьми обрядового обихода взрослых совсем не обязательноявляется результатом генетической (или стадиальной) «вторичности» детскихигр по отношению к ритуалам как таковым. Речь идет не о генетическойпроизводности «детского» от «взрослого» (генетически дело обстоит, вероятно,как раз наоборот), а о семантической профанации «взрослых» смыслов впрактике «детского» опыта. Ясно, что подобная профанация вторична негенетически, а только идеологически — по отношению к социальнойинституционализации «непрофанного»: сакрального, коллективно востребуемогомиром взрослых, а не детей.

«Сопутствуя» взрослым, дети сохраняют в большей степени «форму», а не«смысл» взрослого обихода, но — и генетически, и идеологически -forma dat esse rei: «воспроизводство» содержаниянепредставимо внереконструирующей его формы.«Все, что должно появиться у ребенка, уже существует в обществе, в томчисле потребности, общественные задачи и даже эмоции» 121 .Это относится и к социально опосредованным — и генетически определенно«вторичным» -концептам смерти, страха, судьбы ит. п. 122 По мнению

136М. А. Мухлынина, посвятившего теме детских «страшилок» обстоятельную статью,«страшные рассказы ипародийные тексты, постоянноперемежаясь, выполняют единую катартическую функцию по принципувзаимодополни-тельности. Переживание страшногооказывается столь же продуктивным, как и его символическое уничтожениесмехом: страшные рассказы эстетически «объективируют» страхи, пародииспособствуют осознанию всей меры художественной условностистрашных рассказов и утверждают их в новом качестве» 123 .Отметим, что среди мотивов, подвергающихсявдетском фольклоре подобной «объективизации»,легкообнаруживаются и такие, которые вполне можнобылобы отнести к сюжетике игры в жмурки (например, мотив смертельных глаз,которые «душат» своижертвы 124).

Замечательным примером, равноотносящимся кстратегии вышучивания смерти и ктипологическим параллелям сюжету игры в жмурки, является детская«игра в покойника». По описанию одной из таких игр(на материале культуры коми), несколько девочек имальчиков семи — одиннадцати лет собирались поздней весной или раннимлетом на лугу вблизи села. Пожребию или считалкеопределяли водящего, которомупредстояло выполнитьроль умершего. Весьма любопытно, что, по словам информантов, ребят,«желавшихисполнить эту роль, всегда было немало.Мнимый покойник ложился на землю, а все остальные рвали травуи причитали: „Почему ты нас оставил?», „Почему ушелот нас?», „Вернись обратно». Когда трава полностьюпокрывала „покойного», произносилось поминальноеслово, а затем играющие, как бы забыв о недавних похоронах,переходили к разговорам на интересующие ихтемы.Тем временем покойник резко и неожиданноподнимался и бросался в погоню за разбегавшимисяигроками. Тот, до кого он дотрагивался рукой, становился водящим, и играначиналась вновь» 125 .

137* * *Можно думать, что, подобно«игре в покойника»,игра в жмурки профанируетобрядовую практикувзрослых (с учетом высказанныхранее оговорок).Касавшийся темы слепоты вволшебной сказкеВ. Я. Пропп гипотетически относилее к реконструируемому им и исторически определившему волшебнуюсказку, по его мнению, инициационному комплексу.Если понимать инициацию несколько шире, чем этоделал В. Я. Пропп 126 ,вообще как социальную половозрастную легитимацию особого и в этойособенностиобщественно значимого знания(например, в значении«переходных обрядов» А. ванГеннепа), то определенные инициационные мотивы усматриваются и в томакциональном и нарративном контексте, который сопутствует игре в жмурки.Инициационное ослеплениепредваряет новый или, покрайней мере, подытоживаетпрежний статуспосвящаемого. Заметим в частности,что именно вконтексте ритуальной слепоты удовлетворительное объяснение получаетизвестная инверсиячерного и белого цвета впохоронной, свадебной и -шире — инициационнойобрядности 127 . Отсутствуя взрительной части спектра и характеризуясь психофизическим эффектомослепления (выражения «ослепительная белизна», «слепящая тьма»), оба этицвета символизируют слепоту и тем самым актуальное неповседневное,нездешнее, экзистенциально инаковое.

138В целом инициационныйконтекст игры в жмуркив большей или меньшейстепени отвечает мотивамсмерти, судьбы, мотивамопасного и в то же времянепреложного и очногоконтакта с потусторонниммиром, мотивам узнаванияи угадывания. С точки зрения ближайших обрядовых параллелей игра в жмуркинапоминает в этом смысле прежде всего о практикехарактеризуемого теми же мотивами обрядового гадания 1 28 .

В календарной обрядности славянгадание устойчиво связывается с наиболее «конфликтным» временемгода — с ситуацией границы между старым и новым,известным и неизвестным, с началом или концом производственных циклов(конец года, завершение жатвы,дни летнего изимнего солнцеворота и т. д.). Символическую роль границы в народнойкультуре труднопереоценить. В функциональномотношении идеологическая данность «пограничных ситуаций» обеспечиваетэвристическую альтернативу наличному бытию. Мир,лишенный границ, лишен альтернативы, тайны 129 , ив этом смысле он лишенфундирующих человеческоемышление иллюзий,позволяющих присваивать иное вкачестве своего.Сложная взаимосвязь между необходимостью сохранять эвристическую ценностьграницыи возможностью ее переступать — реальностьлюбойкультуры. Понятно, что реальность эта в тойили инойстепени фрагментарна, но эвристическаяценность составляющих ее фрагментов тем выше, чем более очевиден ихизоморфизм целому. Социальная практика гадания объясняется, как мы думаем,таким изоморфизмомпо преимуществу. Любое гаданиеесть элемент коллективной или индивидуальной инициации: переход изодного состояния в другое и присвоение иного в качестве своего.

139Реализуемый гаданием актразличения (иного, ещене состоявшегося) естьвместе с тем и акт присвоения.Различая себя вином — в будущем, — гадающий субъективирует это иное, делает его своимнастоящим.Функционально-семиотические аналогиимежду игройв жмурки и гаданием в данном случаеочевидны. Игрокв жмурки также противостоит иному,которое, по правилам, инверсивно по отношению к нему самому: «слепой»стремится стать «зрячим», «зрячий» рискует оказаться в роли «слепого».

Известно, что в функциифизиологической предпосылки любой темпорально ориентированный акт изначальнопредполагается как бы структурно завершенным, изначально моделирующим свойпроцессуальныйитог. Н. А. Бернштейн, занимаясьфизиологией активности, считал, что этот феномен «заглядывания впе-ред»является универсальным критерием «всякого актапревращения воспринятой ситуации в двигательную задачу»: «Жизненно полезноеили значимое действие неможет быть низапрограммировано, ни осуществлено,если мозг несоздал для этого направляющей предпосылки в виде… модели потребногобудущего» 130 .

Что касается игры в жмурки,такой моделью является как минимум инверсия ее ролевых альтернатив:обратимость «зрячего» в «слепого», и наоборот. Чтокасается гадания, «модель потребного будущего» -психофизиологическое и вместе с тем идеологическоеусловие, определяющее роль гадания в контексте

140егосоциализации131 . Гадающий способен видеть будущеевоочию. Его предстояние миру иному — это предстояние очное, он видит то,чего не видят «непосвященные». Так, например, «чтобы узнать, не мертвец лигость, внушающий подозрения, ставят ребенка в красный угол, и тогда умертвеца ребенок ясно видит оловянные глаза» 132 . Вгаданиях «своеобразным окномв иной мир чаще всегослужит зеркало… а также прорубь и, по сути дела, любые предметы, имеющиеотверстие («глаз»)» 133 .

Но что видит гадающий?Присваивая иное в качестве своего, гадающий видит то, что он уже видел, ищетто, чем уже обладает. Будущее, которое подлежиттому, чтобы «быть увиденным», при всей своей неизвестности и, крометого, опасности, которой угрожаетзаглядывание виной мир, оказывается возможным и,значит, так илииначе социально «потребным будущим». Представляется, что таким же образомобстоитдело и при игре в жмурки, равносоответствующей«инициационной» стратегии итактике загадывания.

Судя по сибирским материалам,жмурки (местн.«слепушка») были одной изпопулярных игр на собраниях холостой молодежи. В среднем Приангарье такиесобрания («полянки») выполняли функцию публичныхсмотрин, обладавших ярко выраженными обрядовымичертами: как и другие игры (городки, чехарда, лапта),жмурки включались в данном случае в структуруфактически обрядового события, символически отделявшего старшуюмолодежь от других — достаточножестких -возрастных групп 134 и в этомотношенииимеющего определенно «инициационный»знаменатель.Косвенным доводом в пользу ритуальнойсвязи игры в

141жмурки и гаданий может служить отмеченная вышесвязь игры в жмурки и обрядовых («покойницких») игрв период святок и масленицы, то есть праздников,которые в календарном отношении были также временем наиболееинтенсивных и «достоверных» гаданий 135 .В соответствующем контексте игру в жмурки упоминает автор цитируемогоФ. И. Буслаевым церковногоСборника 1754 года;здесь жмурки осуждаются в рядухарактерных«языческих забав»: «аще золото хоронитилижмурками играют или под дверию и окном слушают… или гром слыша валяются,или жаворонка, илина ростынях слушают» 136 .В белорусском языке слова«жмур», «жмуринки»означали обряд очищения роженицы, обычно совершавшийся сразу вслед закрестинами и снимавший с роженицы и повитухи опасностьсглаза или воздействия нечистой силы137 (ср. с этим запреты смотреть на новорожденного и покойника 138).

Особого разговора в том жеинициационном контексте заслуживает свадебная обрядность. Свадебныеобряды не только обнаруживают семантическую актуальность общих сигрой в жмурки мотивов смерти/жизни (смерти/рождения), угадывания,узнавания,наречения именем 139 , но и используют сюжетные элементы игры вжмурки в структуре своего собственногосюжетосложения. Таково, прежде всего, инсценирование «узнавания» невестойжениха и (или) женихом невесты. По регламенту «Домостроя» невеста должнабыла скрываться от глаз жениха вплоть до алтаря 140 .Современник«Домостроя» Дж. Флетчер отмечал, чтолишь здесьневеста поднимает покрывало, чтобы женихмогувидеть ее лицо 141 . По описаниюсвадебного сговора у русских Украины, «старшая дружка предлагала

142свахе показать жениха. Сваха проводила жениха покомнате, расхваливая его достоинства. После этогостаршая дружка перечисляла достоинства невесты.Жених обязан был отыскать прятавшуюся среди другихдружек невесту и вставал с ней рядом» 142 .

В Оренбургской губернии женихтакже долженбыл «поймать» и узнать невесту, приэтом, согласноП. Шейну, те девушки, которые«устраивают ловлю,угадывают судьбу будущихмолодых… Взяв невесту, накороткое время уходятв отдельную избу или в клеть,чтобы „нарядиться»,надеть одинаковые платья и однообразно покрыть головы одноцветнымиплатками…Когда они возвращаются в избу, изкоторой недавновышли, жених уже стоит у порога сзавязанными илизажмуренными (последнее чаще)глазами. И как толькокараван покажется на пороге,он начинает… отыскивать или угадывать в нем свою суженую и, ухватив ееза руку, произносит речитативом: „Вот она — моя дружинка, вот она -моя молоденька!» Затем это повторяется до трех раз. Если во все три разажениху неудастся „поймать» свою невесту, то,значит, он беретне свою суженую и жизнь его в супружестве будет невесела, а если удастся, то в таком случае „свою» и житьс нею будет весело и счастливо» 143 . Обычаи схожегоузнавания невесты женихом известен также в европейской свадебной обрядности 144 .

Предсвадебная и вообщеэротическая семантика«слепого» узнавания,конечно, достаточно прозрачна,чтобы сводить ееисключительно к обрядовой практике. Но интересно, что именно игра в жмуркивыражаетв данном случае ритуальную адаптациюпсихологических стереотипов эротического и сексуального поведе-

143ния. Эротический характер игры в жмурки подчеркивался авторами уже первых ееупоминаний в европейской литературе. Большинство сведений этого родавосходит к началу XVIII века. Насколько можно судить по литературными изобразительным материалам,игра в жмуркистановится в это время модным увеселением в кругу светского общества. Игру вжмурки изображают Ж. О. Фрагонар («Игра в жмурки», 1775) иФ. Гойя («Игра в жмурки», 1787). Правила игры варьируют: обычно в нееиграют юноши и девушки, приэтом пойманная«слепцом» девушка должна поцеловать того, кто ее поймал. Иногда онавыступает чем-товроде преферанса, гадания: бытьпойманным в этомслучае значит быть обманутым. Втаком значении играв жмурки дает повод ксоответствующим остротам, например в четверостишии английского поэта ДжонаГэя(начало XVIII века):

As once I play»d at Blindman»s Buff, it hap»t

About my eyes the towel thick was wrapt.

I miss»d the swains, and seiz»d on Blouzelind,

True speaks that antient proverb.«Loveis blind» 145 .

В отечественной науке первым, ктоуделил игре вжмурки просвещенное внимание, был,по-видимому,И. П. Сахаров. Сахаров описывает этуигру (в «Сказаниях русского народа», 1837) как русскую, хотя и очевидно, чтов своем описании он близок не столько народной традиции, сколько традициигалантных забав«высшего света»:«Жмурки, или Слепойкозел, есть игра домашняя,игра девушек и молодыхмужчин, в большие зимние вечера. Девушки с завязанными глазами, как бы

144 лишенные зрения, стараются более поддаваться в руки любезных молодых мужчин,а о мужчинах и говорить нечего.Влюбленные, подвидом оплошности, только одни ииграют во весьвечер эту игру, тогда как другие толькопосмеиваются их незнанию прятаться от поисковКозла. Нет сомнения, что эту игру изобрела любовь:ведь наши предки любили не хуже нас» 146 .

Восприятие игры в жмуркикак игры любовной,эротической, «предсвадебной»очень популярно (также, например, изображаетсяигра в жмурки современником И. П. Сахарова — художником В. Штейнбергом(«Игра в жмурки в усадьбе Г. С. Тарановского»), позднее — скульпторомМ. А. Чижовым (мраморная группа«Игра в жмурки»,1873); те же значения обыгрываютсяв сюжетных имузыкальных перипетиях одноименнойопереттыИоганна Штрауса «Blindekuh», 1878), и вместе с темдостаточно символично, дополняясь и осложняясь мотивами смерти/рождения,узнавания и т. д. Обрядовой практике свадьбы в данном случае замечательнымобразом соответствуют сказочные мотивировки«свадебных» сюжетов.

В сказке герой ищет и «вслепую»узнает исчезнувшую или похищенную невесту 147 ; Елена Премудраяхочет выйти замужтолько за того, кто сумеет от нееспрятаться 148 ; царь выдает замуж свою дочь толькотому, кто угадает ее приметы 149 ;солдата с завязаннымиглазами водят в графский домна свидание с женщиной, впоследствии он узнает ее по метке, сделанной нaлице 150 ; по пути кжениху служанка ослепляет царевнуи выдает себя зацарскую невесту, царевна возвращаетсебе глаза ивыходит замуж за суженого 151 ;муж запрещает жене смотреть на него; когда она хочет взглянуть

145на него при свете, муж исчезает, она его ищет и находит (сюжет Амура иПсихеи 152). Обсценную травестию«слепого» узнавания мужем жены находим в «Кентерберийских рассказах»Д. Чосера (конец XIV века). Ослепший старик ни на шаг не отпускает от себямолодую жену. Гуляя с мужем по саду, жена спрашиваету мужа разрешения сорвать грушу и залезает на дерево,где ее ждет любовник. Неожиданно прозревший мужвидит жену в объятиях любовника, но жена уверяетего, что ему это привиделось 153 .

С «инициационной» точки зрениякажется важным,что жених и невеста участвуют вритуальной ситуацийименно зрительного выбора,обретая через этот выбори новое знание (ср. рус.:невеста — «неизвестная» 154)иновую социальную участь, новое рождение, «увиденное» будущее. При этом равнохарактерное для инициации и свадьбы «перерождение» посвященных функциональноструктурируется как взаимообмен ролейпри игре вжмурки — между теми, кто ищет (ловит, узнает, угадывает), и теми, кого ищут.Последнее обстоятельство заслуживает внимания.

В общем виде ролеваяобратимость игры в жмуркинапоминает об инверсияхритуального и праздничногохарактера, предлагающихнеобходимую альтернативунормативам идеологическойповседневности. Огромнаялитература, существующаяна этот счет, свидетельствует,что в«символической культуре «обращению», перевертыванию подвергаются, всущности, все бинарные оппозиции: верх и низ, жизнь и смерть, боги и демоны,свети тьма, день и ночь, люди и животные…половые роли,

146 различия и признаки, начиная с одежды и кончая сексуальными позициями» 155 .Меняя игровой статус, участникигры оцениваетпоследний как нормативный или ненормативный («хороший» или «плохой»,«правильный» или«неправильный» и т. д.) вконтексте тех семантическихвариаций, которые такили иначе уже присутствуют вкультуре и которые, содной стороны, помогают укрепиться ему в знании нормы, а с другой -привлекаютего внимание к возможностям ееопосредования. Гносеологически всякое противопоставление условно ипсихологически противоречиво, обнаруживая подчиненностьодного члена оппозиции другому 156 .В данном случае этоозначает, что слепота непросто противостоит зрению -а смерть противостоитжизни, — но и то, что ни одинчлен этой оппозициинепредставим без другого и внесамого этогопротивопоставления, а социальное (языковое, в частности) разведениесемантически производногоряда «жизнь — смерть»осложняется их взаимосоответствующей дополнительностью к некоему общемуонтологическому основанию 157 .Любопытно, что индоевропейский горизонт этимологизирования сближает русское«жмурки», «жмуриться», «мрак» с литовским margas,латышским margs — «пестрый» и, далее, с такимисловами(нем. morgen,гот. maurgins, др.-исл. myrkviи др.), чья семантика определяется, с одной стороны, взаимоисключающими, а сдругой, взаимосоотносящимися коннотациями света и тьмы, белого и черного 158 . Продолжая аналогию с гаданием, скажем теперь,что подобно гадающемуигрок в жмурки имеет дело стем, что дано ему какобъект присвоения, как иноев себе.

147С акциональной стороны,касание, удар, толчок,почти всегда выступающиеэлементами игры в жмуркипо ходу ее сюжета,коррелируют общей динамике сюжетного действия, ориентированного на «самоесебя»,на ограничиваемое им пространство и в концеконцовна взаимообратимость самой игры, котораякак бы ужеизначально не может быть окончательнозавершена(ср. с этим мотив обмена в загадках натему смерти:«Я был тем, чем нынче ты, ты будешьтем, чем нынчея» 159).Психиатрам хорошо известны случаи, когдастремление к прикосновению приобретает формы болезненной навязчивости,невротической компульсии,направленной на снятиечувств тревоги, страха, эмоционального дискомфорта 160 . Прикосновение к другомучеловеку или какому-либо предмету упреждает связываемое с ними «заражение»,как бы заранее «отдавая»то, что потенциальноможет быть перенято от объектаприкосновения, итем самым предотвращает «заражение» прикасающегося. Так, на севере Россиисчиталось,что страх перед покойником снимается,если коснутьсямертвого тела 161 . Аналогичный обычай прикасаться кпокойнику известен в Англии 162 .«Взятое» возвращается до того, как оно взято. В функциональном отноше-нииповеденческая фиксация компульсивных актовпредстает (и терминологически описывается) как стереотипия ритуальных имагических действий защитного характера, а символика навязчивого касанияположительно объясняется как ритуальная антиципация,ритуальное «опережение будущего», при котором реальный страхзагрязнения при прикосновении (мизофобия) и в данном случае связываемый сним страх смерти (танатофобия) деактуализируется его результативнымпредвосхищением163 . Вероятно, психологическиактприкосновения восстанавливает

онтологическуюавтономию прикасающегося тем, что фиксирует базисную для этой автономиивзаимообратимость данного иотданного, полученногои возвращенного 164 . Психологи ифилософы соотносят в этом пункте роль касания ивзгляда 165 . Тактильноеприсвоение в значительной мереаналогичноприсвоению визуальному (на фольклорно-этнографическом материале сильнымаргументом впользу такой аналогии являются, вчастности, поверьяо «дурном глазе» и роли«сглаза»). Касающийся «присваивает» касаемое, видящий — видимое, и наоборот.И в том и в другом случае обратимость служит терапевтическойонтологизации субъекта 166 .Психотерапевтический — катарсический — эффект игры в жмуркитождествен, как я думаю поэтому, эффекту самоидентификации играющего.Можно сказать, игрок в жмуркииграет «в самогосебя». Он играет «сам с собою». В инверсии зрения и слепоты, жизни и смерти,своего ииного игра в жмурки утверждаетприсвоение, подобноеприсвоению Нарциссомсобственного отражения и собственной судьбы (ср. аналогичную в данномотношении игру в гляделки, победителем из которой выходиттот, кто «пересмотрит», а побежденным — кто отведетвзгляд или моргнет 167).

Акциональной практике игры вжмурки сопутствует нарративная тематизация ее сюжета. Последнийдемонстрирует событие «инициации» и ситуацию идентифицирующего присвоения.

149* * *В ряду русских фольклорныхтекстов, упоминающих игру в жмурки, наиболее частыми являются текстына сюжет «мачеха и падчерица» 168 . В общем видесюжет этот представляет собой историю падчерицы,отправленной по воле злой мачехи в лес и счастливоспасающейся от грозящей ей там гибели. В лесу падчерица подвергаетсяиспытаниям, одним из которых, ипри этом позначительной части текстов основным, выступает игра в жмурки. В лесупадчерица попадает внекий дом, с хозяином которого она и играет в жмурки.Такими хозяевами в сказке называются леший,«кониная(кобылячья) голова». Баба Яга, а чаще всегомедведь, вынуждающие падчерицу играть с ними натом условии, что либо они ее ловят и губят, либо, еслиона останется непойманной, ее одарят и отпустятдомой. Стоит отметить, что в роли слепых ловцов выступают именнохозяева лесного дома, а сам их образнедвусмысленно связывается с потусторонним миром(не исключая при этом и медведя, облик которого, понародным представлениям, часто принимает леший 169).Так что добровольноразыгрываемая ими «слепота» кажется еще более удостоверяющей их в этой «иномирной»связи. Спастись падчерице помогает мышь, благодарная ей за оказанную ранееуслугу и в игре выдающая себя за саму падчерицу (что в общем вполнетождественно сокрытию имени, к которому прибегаетОдиссей у Полифема и другие обманывающие демоновгерои 170). Получивобещанную награду, падчерица возвращается домой. После этого родная дочьмачехи, илисама мачеха, желая быть одаренной,также отправляется в лес, где она погибает, не сумев выдержать того жеиспытания и, по контрасту, подчеркивая нешуточностьисхода предлагавшейся им игры.

150Судя по количеству известныхзаписей этой сказки 171,последняя кажется одной из весьма популярных всказочной традиции восточных славян, а учитывая типологическую близость ееосновных сюжетных элементов к наиболее архаическим образцам сказочногожанра (по В. Я. Проппу, это: инициационное отправление героя в лес,дом в лесу, получение волшебногосредства, решениетрудной задачи 172), не толькообщаясхема данного сюжета, но и его конкретныедеталипредставляются выражением еще вполнеактуальнойобрядовой или бытовой мифологии. Преждевсего, этоте же темы судьбы, смерти, гадания,образы пугающегоиного и идеологически потребногобудущего. Тем жетемам верны — вне очевиднойзависимости от какого-либо единства собственно фольклорной типологии -упоминающие или описывающие игру в жмурки литературные тексты.

«Ослепление» от любви,приводящее к комическойигре в жмурки свозлюбленной, — сюжет одной из новелл «Приятных ночей» Страпаролы (1550).Безответнодомогающийся встречи с Теодосией Карлонасильновлезает к ней в дом и накидывается навозлюбленную.Несчастная возносит мольбы Господу.«И едва она мысленно сотвориламолитву, какчудом бесследно сгинула, а Господь дотого помрачилу Карло свет его разума, что онперестал что-либо распознавать и, считая, что прикасается к девушке,обнимает ее, лобзает и обладает ею, прижимал к себе, обнимал и целовал нечто иное, как печные горшки, котлы,вертелы,чугуны и прочие находившиеся в кухне предметы. Насытив свое необузданноевожделение, Карлопочувствовал, что у него в грудиснова разгораетсяпламя, и еще раз бросилсяобнимать чугуны, как если бто была Теодосия. И он так измарал руки и лицо о закопченные чугуны, чтоказалось, будто это не Карло,а бес» 173 .

151Сходство с бесом не проходитдаром. Стоящие удверей слуги, «увидев его в стольбезобразном и отвратительном виде, похожим больше на зверя, чем на существочеловеческое, и вообразив, что перед ними самдьявол или какой-нибудь призрак, вознамерились былобежать от него, как от невиданного чудовища. Нонабравшись отваги и устремившись ему навстречу,а также вглядевшись в его лицо и обнаружив, до чегооно мерзко и уродливо, они обрушили на него бесчисленные палочныеудары» 174 . Анекдотическая сцена оказывается вещей:спасенная Господом и верная обету сохранить свою девственность Теодосияуходит в монастырь, а Карло плачевно погибает при осаде замка.

В «Валенсианской вдове» Лопе де Веги(1621) игрев жмурки соответствует сюжетсимволически травестийного брака вдовы со своим покойным мужем. Молодаявдова Леонарда встречается с «заместителем» покойного молодым Камило. Вдовахочет остаться неузнанной, «дамой без лица». Сам Камило вдову никогдане видел при свете, и его водят к ней, как «слепуюкурицу» (испанское название игры в жмурки) 175 , -в маске и клобуке. Не только вдова, но и другие участники пьесыостаются для Камило безлики и безымянны(так чтосам Камило вынужден присваивать им «угаданные» имена 176). Он именуется и ведет себя, как слепой, — вполном соответствии с прокламируемой имже сентенцией «любовь слепа». Событияразвиваютсяпри этом по-игровому непредсказуемо.Вдова, заподозрив Камило в неверности, заставляет поверить его вто, что объект его любви — смерти подобная старуха.

152 Пойманная вслепую незнакомка-судьба грозит оказаться для него роковой 177 . В конечном счете недоразумение счастливоразрешается. Камило отказываетсяот своей добровольной слепоты и «прозревает», чтобысвязать свое будущее со своевременно «узнанной» имвдовой. Судьба героев реализуется, таким образом, какнекое преодоление темноты и апофеоз света (упоминаемого по ходу пьесыне один десяток раз), необходимогов данномслучае, чтобы отделить будущее от «смертельного» прошлого (покойного супругавдовы и кладбищенского фантазма Камило 178).

Интересна тематизация игры вжмурки в опереГ. Пёрселла «Королева фей» (1692).Либретто оперынаписано анонимным автором помотивам комедииШекспира «Сон в летнюю ночь» и вцелом, хотя и вочень сокращенном виде,воспроизводит ее сюжетнуюканву: историювлюбленных героев, их злоключения исчастливуюженитьбу. В комедии самого Шекспира никакого упоминания игры в жмурки нет. Влибреттоигру в жмурки упоминает слепой поэт(также отсутствующий у Шекспира) в самом начале оперы, в сцене,предваряющей основной конфликт последующего действия. Поэт призываетк игре кружащих вокруг негoфей 179 . Затеваемая игра забавна и одновременносимволична. Принципиальный для Шекспира сплав реальности и фантастикисохраняется и здесь, при этом какбудто еще болееподчеркиваемый на фоне противопоставления обыденного (смертный поэт) иволшебного(феи), серьезного и смешного(разыгрываемая ремесленниками фарсовая травестия трагичной истории Пирама иФисбы). В конечном счете, при всех поворотахсудьбы, ее «игра» подобна игре в жмурки — претворяет возможное вдействительное и в этом смысле оправдывает возлагаемые на нее надежды.

153Жуткую сцену игры в жмуркинаходим в уже упоминавшихся выше «Парижских тайнах» Эжена Сю(1843). В галерее проходящих по его страницам преступников один изсамых отъявленных — убийца попрозвищу Грамотей.Грамотей пойман и ослеплен(а символически, какуказали в пространном разборе«Парижских тайн» К.Маркс и Ф. Энгельс, оскоплен 180)своим главным антагонистом и исправителем преступного мира герцогомРодольфом (реализующим в этомотношении заветнуюидею самого Эжена Сю: см.выше). Ослепший Грамотейзаточен в подвал его бывшими собратьями по ремеслу, опасающимися егораскаяния и доноса. Опасения эти оправданы. Ослепление(геsр. оскопление) призвано научитьГрамотея молиться, «превратить разбойника-геркулеса в монаха» 181 Грамотей испытывает муки совести из-за совершенныхубийств и мучающих его теперь видений. Однаждыв подвале ему удается оказаться один на один с Сычихой, бывшейкомпаньонкой, теперь напоминающей омучительномдля Грамотея прошлом. Патетическоеописание ихвстречи соответствует романтической дидактике романа: человек обязанпротивостоять своейсудьбе. Запоздалоепротивоборство Грамотея с судьбойвыражается вслепой охоте на Сычиху (которая в значительной степени выступает какalter ego самого Грамотея). Грамотей ловит Сычихуи при этом грозит ослепить ее 182 .

«В кромешном мраке подвалапроисходило что-тоужасное. Оттуда доносилсятолько странный топот, непонятное шарканье, время от времени его прерывалглухой шум, могло показаться, что ящик с костямиударяют о камень, и ящик этот, который пытаются расколоть,подпрыгивает и падает наземь» 183 .

154 В итоге убившего Сычиху (и тем,по Марксу и Энгельсу, исполнившего свой моральный долг) Грамотеяотправляют в сумасшедший дом, где он переживаетокончательное и предсказанное ему герцогом Родольфом перерождение.

Тематика «инициационного»отождествления игрыв жмурки и «игры судьбы»характеризует и такоезнаменитое произведение, как«Остров сокровищ»Р. Л. Стивенсона (1883). Вконтексте общего пафосаромана, с его мотивамипоиска и отгадывания, появление страшного слепца Пью, вручающего капитануБилли Бонсу «черную метку», служит завязкой событий, резко меняющихсудьбы героев и подытоживающих социальное взросление Хоккинса. Само этопоявление описывается как преследование слепым зрячего.Образ слепца подчеркнуто ужасен (Хоккинс «никогда вжизни не видел такого страшного человека» 184) и,подобно образу эсхиловских Эриний, подчеркнуто «судьбоносен». Смертьнастигает капитана сразу после получения им «черной метки». Хоккинс едваизбегает тойже участи. При этом образ капитана иобраз Хоккинсаинтересно соотносятся: Хоккинспереживает смерть капитана так же, как смерть своего отца 185 , и именно оХоккинсевспоминает Пью после смерти капитана, -вспоминает, чтобы пожалеть о том, что он не «выдавилему глаза» 186 , то есть тем самым не уподобил егосамому себе.

155Образ слепого вестника судьбыприсутствует в ещеодном романе Стивенсона -«Черная стрела» (1888).Здесь это злой генийглавного героя романа рыцарьДэниэл,притворяющийся прокаженным слепым (см.кн. 1, гл.7: «Человек с закрытым лицом»). ВстречаДика и егоспутника Мэтчема с Дэниэлом в лесу описывается как зловещая игра в жмурки.Слепец ловитзрячих:«Прокаженный с воплемвыскочил из-за кустов ипобежал прямо намальчиков. Громко крича, они кинулись в разные стороны. Но их страшный врагживо догнал Мэтчема и крепко схватил его. Лесное эхо подхватило отчаянныйкрик Мэтчема. Он судорожно забилсяи потерялсознание» 187 .

Последующие события романаразвивают инициационный характер данного испытания: пройдя черезмножество злоключений, Дик обретает звание рыцаряи женится на возлюбленной (которой нежданно-негаданно для него самогооказывается девушка, принявшая имя Мэтчема).

Созвучное темам судьбы и смертиинтересное описание игры в жмурки находим в киноромане ДжекаЛондона «Сердца трех» (1919). Герои попадают здесь вруки к благородным разбойникам и предстают передсудом их главаря — слепым старцем, олицетворяющимСуровую Справедливость (гл. 10, 11). Слепец выноситсвой вердикт, прощупывая биение пульса на висках героев, однако двухиз героев не может рассудить дажеон. Им онназначает испытание, которое, по его словам, «дает непогрешимый ответ: этоиспытание Змеи иПтицы. Оно столь же непогрешимо,как непогрешимсам Бог, ибо так он восстанавливаетистину» 188 . Божественно непогрешимым и восстанавливающимистинуиспытанием оказывается игра в жмурки — стой

156 ПОВСЕДНЕВНОСТЬ И МИФОЛОГИЯмодификацией, что тот из двух противников, кому завязывают глаза (Змея),может сделать один выстрел по другому противнику на звук имеющегося у тогоколокольчика (Птица). В контексте приключенческого сюжетаи по законам избранного Лондоном жанра справедливость торжествует:положительный герой избегаетсмерти, аотрицательный проигрывает и в конечномсчетегибнет. Следующие за самим испытанием события вполне подтверждают «богоизбранность» 189выигравшего героя и, кроме того, чудотворность сопутствующего ему и егодрузьям риска.

Смертельной игрой вжмурки завершается «Камераобскура» В. Набокова(1932). В замкнутом пространстве комнаты ослепший Кречмар старается найти иубитьпредавшую его Магду.«Кречмар, держа вправой руке браунинг, нащупаллевой косяк открытойдвери, вошел, захлопнул дверьза собой и спинойприслонился к ней. Тишина продолжалась. Он знал, что он с Магдой один в этойкомнате,откуда только один выход — тот, которыйон заслонял. Выпрямив руку, он стал поводить браунингом перед собой,стараясь вынудить какой-нибудь уяснительный звук. Чутьем, впрочем, он знал,что Магдагде-то около горки с миниатюрами, -оттуда шло какбы легчайшее ядовито-душистоетепло, и что-то дрожало там, как дрожит воздух в зной. Он начал суживатьдугу, по которой водил стволом, и вдруг раздалсятихий скрип. Выстрелить? Нет, еще рано. Нужно подойти ближе. Онударился о стол и остановился. Ядовитое тепло куда-то передвинулось, нозвука переходаон не уловил за громом и трескомсобственных шагов.Да теперь оно было левее, усамого окна. Запереть за

157собой дверь, тогда будет свободнее. Ключа не оказалось. Тогда он взялся закрай стола и, отступая, потянул его к двери. Опять тепло передвинулось,сузилось,уменьшилось. Он заставил дверь, и сталопять водитьперед собой браунингом, и опять нашелво мракеживую дрожащую точку» 190 .

Как и в романе Дж. Лондона, этотоже сцена судаи мести. Кречмар мстит Магде заизмены, исковерканную жизнь, собственную слепоту. Он думает, что, застреливМагду, обретет «покой, ясность, освобождениеоттьмы» 191 . Желаемого, однако, не происходит. Кречмар гибнетсам, подытоживая повествование о судьбе,поражающей трагическим фатализмом происходящего,бездумной случайностью всех поступков главногогероя. Случайна его любовь к Магде, крушение семейного рая, гибель дочери,автомобильная авария, приводящая к слепоте. Сама случайность физическойслепоты в данном случае «материализует» экзистенциальнуюслепоту Кречмара (заметим, что фразеологически тематемноты и слепоты сопутствует образу Кречмара с первых страницромана: когда Кречмар узнает о родахжены, передего глазами «появился мелкий черныйдождь» 192 ;место первой встречи с Магдой — темныйзалкинотеатра, а место последней — темная комнатаквартиры; «темная комната» — переводится латинскоеназвание самого романа; сняв квартиру Магде, он платит за нее «вслепую» 193и т. д.). Можно сказать, что за-долго до кульминационной игры в жмурки с МагдойКречмар уже играет в жмурки с собственной судьбой(при том что «роковой» образ Магды, конечно, не вызывает сомнений). Играет -и проигрывает.

158Отвлекаясь от фабульныхмотивировок рассмотренных выше сцен из романов Дж. Лондона и В. Набокова,интересно заметить, что слепые игроки в жмуркиНового времени (условно говоря) обнаруживают любопытную склонность к оружию.Ярким примером такого рода инновации сегодня служит не столько литература,сколько кино. Характерно использование сюжетаигрыв жмурки, ставшее сюжетной основой американского фильма «Слепая ярость»(1989, реж. Ф. Нойс).Слепой герой этого фильма,используя навыки «крутого парня» и развив в себе экстраординарныеспособности ориентироваться в темноте, мстит банде головорезов, убивших егодруга. Слепая героиня «Отходноймолитвы»,вынужденная защищаться от зрячего убийцы, убивает его ножом. Вооруженныйслепец опаснееневооруженного — таковарациональная инновацияв напоминание омифологической опасности, исходящей от слепых, для зрячих. Но очевидно, чтофакт этойопасности и манифестирующая еемизансцена остаютсяпрежними, и в этом отношении -труднообъяснимыми«тривиальностями» сколь угоднонетривиальных сюжетов.

Коннотации, сопровождающиетематизацию игры вжмурки — даже тогда, когда онакажется обусловленной только фразеологически, — достаточно устойчивы,чтобы ограничить их узким кругом довлеющих им мотивов смерти, судьбыи свободы выбора. Так, к примеру, в качестве, казалось бы, толькофразеологическогооборота игру в жмурки упоминаетгерой Рекса Стаута,распутывающий уголовное дело:«Все, что я мог сделать, чтобы решить головоломку, это завязать глаза ипоиграть в жмурки — кого первым поймаю, тот и есть

159убийца» 194 . В русском языке подобное употреблениеподдерживается оборотом «играть втемную», в значении: действоватьрискованно, не зная ситуации, веряв случайнуюудачу 1 95 — и,кроме того, окказиональным употреблением жаргонизма «слепой» в значении:секретный агент, шпион 196 .Последнее значение, насколько можно судить, характерно не только длярусского языка. В поэме сальвадорца Эриберто Монтано«Сеньор Имярек» (1975) такими изображаются зловещие преследователигероя:

обыскиваютшлепают ладонями

в поискахпистолета бумаг или свидетельствачто ищут именно насчто мы именно те кого ищутслепые ищейки скажут: а как жевот ты и попался ублюдок 197 .

Схожие коннотации «игры вжмурки» получаютсюжетную мотивировку вдетективной повести АндреяГуляшки «Спящаякрасавица» (четвертая часть «Приключений Аввакума Захова», 1962)198. Геройэтой вполне примитивной, но некогда весьма популярной у массового читателякниги, капитан болгарский службыгосбезопасностиАввакум, случайно становится участником игры в жмурки в доме столь жеслучайных знакомых. Игру предлагает один из этих знакомых (гл. 3).Перелистнув страницу с ее описанием, читатель узнает,что в то время, когда Аввакум и его знакомые играютв жмурки, на пролегающей неподалеку границе совершена диверсия.Пособники диверсантов не дремлют:глава дома, гдеразыгрывается игра в жмурки, убит зато, что онпомогал болгарским контрразведчикам рас-

160 шифровывать изобличающий их документ. Дело продолжает Аввакум; онразгадывает шифровку и выясняет, кто иностранный агент и виновник убийства:этоплемянник убитого, тот самый, по настояниюкоторогоза несколько глав до роковой развязки еегерои игралив жмурки.

На уровне фразеологического — иметафорического — рефлекса тема игры в жмурки присутствуетв многотомной бульварной эпопее Андрея Воронинао похождениях Глеба Сиверова, профессиональногоагента-убийцы по кличке Слепой («Слепой стреляет безпромаха», «Слепой против маньяка», «Лабиринт дляСлепого», «Слепой в зоне», «Груз для Слепого» и др.).В унылом однообразии сюжетных ходов, замешанныхна публицистике и детективных штампах, метафорическая «слепота»главного героя (получившего свою кличку за феноменальную способность видетьв кромешнойтьме; см., однако, вышеупомянутыйжаргонизм), подчеркиваемая изображением героя в неизменных темныхочках на обложках издания, вполне релевантна самозаконности«верховной» силы, противостоящей законам«дольнего» мира. Герой-убийца «слеп» в данном случаев той же мере, в какой «слепа» судьба, карающая тех,кто ее беззаконно испытывает.

При вероятном, как я думаю,соответствиии описаний и упоминаний игры в жмурки топике инициационныхиспытаний и феноменологически «уточняющей» еепрактике обрядовых гаданий,характер этого соответствия представляется тем более разительным, чем менееобусловленным он кажется по своему жанровому, лексико-стилистическомуи риторическому выражению,чем неожиданнее оправдывающий его — и оправды-

161ваемый им — общий контекст. Повод для суеверныхраздумий на этот счет дает Н. Берберова, описывающая игру в жмурки Н. С.Гумилева со слушателямипоэтической студии«Звучащая раковина» 2 августа1921 года — наканунегибельного ареста поэта.«После „лекции» Гумилевпредложил играть студентам в жмурки, и все с удовольствием стали бегатьвокруг него, завязав ему глаза платком. Я не могла заставить себябегать со всеми вместе — мне казалась этаиграчем-то искусственным, мне хотелось еще стихов,ещеразговоров о стихах, но я боялась, что мой отказпокажется им обидным, и не знала на что решиться.В конце концов я заставила себя присоединиться к играющим, хотя мне вдругсделалось скучно от беготни,и я была рада, когдавсе это кончилось — что-то былотут фальшивое. Ночью в постели я приняла решение больше с ним не встречаться. И ябольше никогдане встретилась с ним, потому что нарассвете 3-го,в среду, его арестовали» 199 .

* * *Примеры нарративной тематизацииигры в жмуркимогут быть, несомненно, умножены.Для нашей целивышеприведенных примеровдостаточно, чтобы поменьшей мере утверждать заними определенную взаимосвязь сопутствующих им контекстов. Метафоры, каки сохраняющие их книги, имеют свои судьбы. Предпочтение, выказываемоеодним книгам перед другими,тождественно выборуотдельных идей и, значит, выражающих эти идеи метафор — тропов или фигурречи,осуществляющих, по определению Аристотеля,перенесение необычного имени или «с рода на вид, или с вида

162 на род, или с вида на вид, или по аналогии» 200 . Приэтом, повторимся, история идей не может считаться историей первичнойпо отношению к истории метафор,столь жерезультирующих, сколь и определяющихидеологические стратегии человеческого мышления,поведения, быта, вообще культуры.

История культуры«проговаривается» излюбленными метафорами, тяготея к прихотливо чередующимсяединствам метафорического мировидения и обнаруживая историческименяющиеся закономерности эксплицируемых метафорами и имманентно довлеющихкультуре смыслов. В какой-то степени характер подобного«проговаривания» аналогичен речи, отягощенной случайностямибессознательных оговорок, если и не меняющих значения сказанного, то дающихзнать и о том,что может быть к этому значениюдобавлено 201 . Значение,дополняемое метафорой, искушает оказаться,с этойточки зрения, именно тем «действительным» и«полным» значением, которое проясняет как сказанное,так и умолчанное, синтезирует повседневное и мифологическое. Не умеяотказаться от мысли, что искушениетакого родаесть пропедевтическое условие социальнойсамоидентификации, заметим, конечно, что последняякажется нам небезразличной и к частотной конфигуративности «культивируемых»в обществе метафор.Иными словами, собществоведческой точки зрения,метафоры теминтереснее, чем гуще они представленыв конкретнойкультуре, чем выше степень их дискурсивного (нарративного и акционального)присутствияи идеологического (например,ритуального) опосредования. В функции метафоры игра в жмурки вписывается,как я думаю, в историю устойчивых мифологем

163языка и сознания. Противостояние слепого и зрячегосамо по себе кажется вполне абсурдным, чтобы бытьлибо высмеиваемым (вспомним определение смешногоАристотелем: «Смешное есть некоторая ошибка иуродство, но безболезненное и безвредное» 202), либо,напротив, не оцениваемым слишком всерьез — в силудопускающего этот абсурд иного. В композиционномотношении подобный допуск эффективен уже тем, чтоаффективен. Однако в плане объяснения это предметуже не столько историко-филологического, сколькопсихологического анализа.

164 Примечания

1 Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка.Т. 1. СПб.; М., 1882 (репринт 1955). С. 546.2Grasberger S. Erziehung und Unterricht inklassischen Altertum. Stuttgart, 1864. 8. 40-42.3 Покровский Е. А. Детские игры, преимущественно русские. СПб., 1994.С. 204-213; Игры народов СССР. Сб. материалов. М.; Л., 1933. С. 391-400.4 О понятиях сюжета и содержания в приложении к играмсм.: Эльконин Д. Б. Из научных дневников // Эльконин Д. Б.Избранные психологические труды. М., 1989. С. 324; Путилов Б. Н.Фольклор и народная культура. СПб., 1994. С. 185,187-188.5 Левин Ю. И. Русская метафора. Синтез, семантика, трансформация //Труды по знаковым системам. IV. Тарту, 1969.С. 290.6Scheflen A.E. Communicational Structure:Analysis of Psychotherapy Transactins, 1973. Р. 201; Смирнов И. П.Место «мифопоэтического» подхода к литературному произведению среди другихтолкований текста (О стихотворении В. Маяковского «Вот так я сделалсясобакой») //Миф. Фольклор. Литература. Л„ 1978.С. 186-187.7 Путилов Б. Н. Фольклор и народная культура. С. 108-114, 1178Hazlitt W.C. Dictionary of Faiths and Folklore.L.,1905. Р. 56.9 Cassirer E. Language and Myth. N.Y., 1956. Р.8-9;Берк П. Сила и слабости истории ментальностей(реферативное изложение Е. М. Михиной) // История ментальностей,историческая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах.М., 1996. С. 59.10 Дьяконов И. М. Архаические мифы Востока и Запада. М.,1990. С. 31-42.

16511 См. справедливую с этой точки зрения критику К. Хюбнером Р. Барта: Хюбнер К. Истина мифа. М., 1996. С. 334-336.12 Дьконов И. М. Архаические мифы Востока и Запада.С. 41.13 Мокиенко В. М. Образы русской речи: Историко-этимологические и этнолингвистические очерки фразеологии. Л.,1986. С. 223-224.14 Даль В. И. Пословицы русского народа. М., 1957. С. 281,283. См. также мотив похищения смертью света из глаз в похоронных причитаниях: Причитания. Л., 1960. С. 256, 265;Байбурин А. К. Ритуал в традиционной культуре. СПб., 1993.С.106.15 Даль В. И. Пословицы русского народа. С. 283.16 Никифоровский Н. Я. Простонародные приметы и поверья, суеверные обряды и обычаи в Витебской Белоруссии. Витебск, 1897. № 2210; Быт великорусских крестьян-землепашцев. Описание материалов ртнографического бюро князяВ. Н. Тенишева. (На примере Владимирской губернии). СПб.,1993. № 233.17 Грасиан Б, Карманный оракул. Критикой. М., 1982.С. 471.18 Там же. С. 476.19 См., например, характерное с этой точки зрения грузинское поверье о матери Оспы, приносящего в дом глаза пораженных им людей: Гагулашвили И. Ш. О символике цвета вгрузинских заговорах // Фольклор и этнография. У этнографических истоков фольклорных сюжетов и образов. Л., 1984.С. 216. О привычности названных болезней в быту русскихкрестьян еще в самом конце XIX в.: Быт великорусских крестьян-землепашцев. № 473; Макаренко А. Материалы по народной медицине Ужурской волости, Ачинского округа. Енисейской губ. // Живая старина. 1897. Вып. 1. С. 66-69, 72.20 Фасмер М. Этимологический словарь русского языка:В 4-х т. Т. 2. М., 1986. С. 60; Этимологический словарь русского языка. / Ред. Н. М. Шанский. Т. 1. Вып. 5. М., 1973.С. 295; Черных П. Я. Историко-этимологический словарьсовременного русского языка: В 2-х т. Т. 1. М., 1994. С. 304.Вероятно, тот же глагольный ряд лежит в основе слов, развивающих значение «жать» — «зажимать/ не отдавать, бытьскупым» («жмот», диалектн. «жмор», «жмырь». В олонецкихговорах в этом значении известно слово «жмур»). См.: Лебедева А. И. Слова с корнем жм- в значении «скупой человек»в псковских и других говорах // Вопросы теории и историиязыка. Л., 1969. С. 258-263.21 Черепанова О. А. Мифологическая лексика Русского Севера. Л., 1983. С. 25.22 Там же. С. 62, 74.23 Даль В. И. Толковый словарь. Т. 1. С. 546; Фасмер М.Этимологический словарь русского языка. Т. 2. С. 60; Митрофанов Е., Никитина Т. Молодежный сленг: Опыт словаря. М.,1994. С. 63; Козловский В. Собрание русских воровских словарей: В 4-х т. Т. 4. Меу Уогк:, 1983. С. 168; Мильяненков Л.По ту сторону закона: Энциклопедия преступного мира.СПб., 1992. С. 121.24 Славянские древности: Этнолингвистический словарь:В 5-ти т. / Под. ред. Н. И. Толстого. Т. 1. М., 1995. С. 122-123.25 Попов Г. И. Русская народно-бытовая медицина. Поматериалам этнографического бюро кн. В. Н. Тенишева //Торэн М. Д. Русская народная медицина и психотерапия.СПб., 1996. С. 303.26 Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу: В 3-х т. Т. 3. М., 1994. С. 81.27 Потебня А. А. О мифологическом значении некоторыхобрядов и поверий // Чтения в Обществе истории и древностей российских. 1865. Кн. 3. В. Я. Пропп считал слепотуБабы Яги исконной (Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1986. С. 72-73).28 Афанасьев А. Н. Народные русские сказки: В 3-х т. М.,1958. № 106.29 Худяков И. А. Великорусские сказки. Вып. 1-3. М., 1863.№52.30 Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки.С. 73.31Cistow K. W. Baba-Jaga // Märchenspiegel.1996. November. S. 39-41.32 Козловский В. Собрание русских воровских словарей.Т. 3. С. 121, 141.33Дьяконов И. М. Архаические мифы. С. 131.34 Девкин В. Д. Немецко-русский словарь разговорной лексики. М., 1994. С. 127.35 Гомер «Илиада», 9, 447-461; Аполлодор, 3, 1, 1.36 Аполлодор, 7, 4, 3.37 С/о Э. Парижские тайны. / Пер. Я. Лесюка и М. Трескунова. Т. 2. М., 1989. С. 582.38 Гомер «Илиада», б, 130-140.39 Песни, собранные П. Н. Рыбниковым: В 3-х т. Т. 1. Петрозаводск, 1989. № 44. Ср. с этим легенду об ослеплении царя,истязавшего святого Христофора: Жданов И. К литературнойистории русской былевой поэзии. Киев, 1881. С. 173.40 Повесть временных лет // Художественная проза Киевской Руси XI-XIII веков. М., 1957. С. 134.41 Зубов В. П. Леонардо да Винчи. М.; Л., 1961. С. 157.42 Пропп В. Я. Ритуальный смех в фольклоре (По поводусказки о Несмеяне) // Пропп В. Я. Фольклор и действительность. Избр.статьи. М., 1976.43 См., например, мотив ослепления как наказания за непочтительный смех в германском фольклоре: Веселовский А. Н.Разыскания в области русского духовного стиха. (Запискиимп. Академии наук. Т. 45.) М., 1883. С. 119. О символическойсвязи смеха и глаза: Карасев Л. В. Философия смеха. М., 1996.С. 105-109.44 Афанасьев А. Н. Народные русские сказки. № 93, 303. Ср.:Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. С. 75.45 Толстой Н. И. Язык и народная культура. Очерки по славянской мифологии и этнолингвистике. М., 1995. С. 189-194.46 Там же. С. 194.47 Афанасьев А. Н. Происхождение мифа. Статьи по фольклору, этнографии и мифологии. М., 1996. С. 292.48 Гоголь Н. В. Собр. соч.: В 6-ти т. Т. 2. М., 1959. С. 184.186.49Wanecek O. Der Blinde in der Sage, im Marchenund in der Legende // Zeitschrift fur osterreichischen Blindwesen, 1919.50 См.: Крогиус А. А. Шестое чувство у слепых // Вестникпсихологии. 1907. Вып. 1; Выготский Л. С. Слепой ребенок //Выготский Л. С. Собр. соч.: В 6-ти т. Т. 5. М., 1983; Иванов Вяч. Вс. Высшие формы поведения человека в свете проблемы доминантности полушарий // О человеческом в человеке. М., 1991.51 Иванов Вяч. Вс. Чет и нечет: Асимметрия мозга и знаковых систем. М., 1978. С. 54.52 Гомер «Одиссея», 8, 63-64.53Cicero «Tusculanae disputationes», V. 39, 14; ср.: Платон«Федон», 65в-67.54Evans I.H. The Wordsworth Dictionary of Phraseand Fable. L., 1993. Р. 122. О Джоне Филдинге «история, а можетбыть, легенда рассказывает, что к концу своей жизни (Джонумер в 1780 г.) он мог различать 3000 преступников по их голосам» {Торвальд Ю. Сто лет криминалистики. Пути развитиякриминалистики. М., 1975. С. 45). О Ванге см.: Стоянова К.Българската пророчица Ванга. София, 1990. Ср.: Борхес X. Л.Слепота // Борхес X. Л. Соч.: В 3-х т. Т. 3. Рига, 1994. С. 403-404.55 Афанасьев А. Происхождение мифа. С. 237.56 Мифологические рассказы и легенды Русского Севера. /Сост. О. А. Черепанова. СПб., 1996. С. 165.57 Афанасьев А. Происхождение мифа. С. 249.58Girard R. La violence et sacre. P., 1972. Р. 18-20.59 Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки.С. 73-74; см. также: Неклюдов С. Ю. О кривом оборотне:К исследованию мифологической семантики фольклорногомотива // Проблемы славянской этнографии. К 100-летию содня рождения Д. К. Зеленина. Л., 1979. С. 133-141.60 Аполлодор «Мифологическая библиотека», 2, 4; 2.61New Larousse Encyclopedia of Mythology. L., 1974.Р. 255, 227.62 Семенов Л. П. К вопросу о мировых мотивах в фольклореингушей и чеченцев // Академия наук СССР академикуН. Я. Марру. М.; Л., 1935. С. 556-558.63 Новичкова Т. А. Русский демонологический словарь.СПб., 1995. С. 340-343; Власова М. Новая АБЕВЕГА русскихсуеверий. СПб., 1995. С. 220.64 Зеленин Д. К. Табу слов у народовВосточной Европы и Северной Азии. Ч. 2. // Сборник музеяантропологии и этнографии. Т. 9. Л., 1930. С. 118, 139; Кагоров Е. Г. Словесные элементы обряда // Из истории русскойсоветской фольклористики. Л., 1981. С. 68-69.65 Фуко М. Слова и вещи: Археология гуманитарных наук.СПб., 1994. С. 79, 92-96.66 Руднев В. Художественная литература и модальная логика // Даугава. 1989. № 7. С. 105-106; Целищев В. В. Логикасуществования. Новосибирск, 1976.67 Мифологические рассказы русского населения ВосточнойСибири. / Сост. В. П. Зиновьев. Новосибирск, 1987. С. 36-50,165, 196; Афанасьев А. Н. Народные русские сказки. № 560,568. Ср.: Зеленин Д. К. Табу слов. С. 123, 126, 129, 136.68 См., например, разработку темы имясловия в философии:Флоренский П. Имена. Кострома, 1993; Лосев А. Ф. Философия имени // Лосев А. Ф. Из ранних произведений. М., 1990.69 Рэдфорд М. А„ Рэдфорд Э. Энциклопедия суеверий. М.,1995. С. 349.70 См.: Пропп В. Я. Исторические корни. С. 72; Толстой Н. И. Язык и народная культура. С. 195.71 Агапкина Т. А., Левкиевская Е. Е. Голос // Славянскиедревности: этнолингвистический словарь. Т. 1. С. 512-513.72 Даркевич В. П. Народная культура Средневековья: светская праздничная жизнь в искусстве IX-XVI вв. М., 1988.С. 140, 141, ил. табл. 70 и 71.73 Там же. С. 141.74 Чубинский П. П. Труды этнографическо-статисгическойэкспедиции в Западно-Русский край. Т. 4. СПб., 1877. С. 705-706. Другие примеры (игры «в лопатку»): Богатырев П. Г.Игры в похоронных обрядах Закарпатья // Секс и эротика врусской традиционной культуре. М., 1996. С. 489-490.75 Белецкая Н. Н. О рудиментах языческих ритуальныхдейств в славяно-балканской погребальной обрядности // Македонски фолклор. XV. Вып. 29-30. 1982. С. 101.76 Белецкая Н. Н. Языческая символика славянских архаических ритуалов. М., 1978. Разд. 1; Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 2. С. 526-527.77Nisbet R. Prejudices: a philosophicaldictionary. L., 1982. Р. 90.78 Ср.: Байбурин А. К. Ритуал в традиционной культуре,С. 101, 111-112.79 Белецкая Н. Н. Языческая символика… С. 102-105.80 Зилотина Е. А., Смирнова О. В. Материалы по детскомуфольклору (Из собрания фольклорно-этнографического центра Санкт-Петербургской консерватории) // Мир детства итрадиционная культура. М., 1994. С. 174.81 О распространении самого сюжета как сказочного см.давнее исследование: Grimm W. Die Sage vomPolyphem. B., 1857 ; Яворский Ю. Изсборника галицко-русских сказок: сказка о Полифеме //Живая старина, 1898. Вып. 3-4. С. 441-442.82 Эсхил «Хоэфоры», 1058.83 Эсхил «Эвмениды», 54.84 Гомер «Илиада», 9, 571.85 Эсхил «Эвмениды», 69-73 (пер. С. Апта).86 Горан В. П. Древнегреческая мифологема судьбы. Ново-сибирск, 1990. С. 152-153.87 Эсхил «Эвминиды», 952-953.88 Эсхил «Прометей», 516.89 Михельсон М. И. Русская мысль и речь: свое и чужое.Опыт русской фразеологии: сборник образных слов и выражений: В 2-х т. Т. 2. М., 1994. С. 277.90 Даль В. Пословицы. С. 172. Возможное дополнение тогоже ряда продуктивно. См., например, стихотворение в прозеИ. С. Тургенева «Necessitas, Vis, Libertas», где зрячая Свободаописывается как пойманная слепой Необходимостью и слепойСилой (Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем. Т. 10. М.,1982. С. 149.91 Ср.: Зайцев А. И. Культурный переворот в древней Греции VIII-V вв. до н. э. Л., 1985. С. 70-73; Клочков И. С. Духовная культура Вавилонии: человек, судьбы, время. М., 1983.С. 43-46; Вежбицкая А. Судьба и предопределение // Путь.Международный философский журнал. № 5 (1994). С. 92-93;Цивьян Т. В. Человек и его судьба — приговор в моделимира // Понятие судьбы в контексте разных культур. М., 1994.92 Гомер «Илиада», 24, 527.93 Толстая С. М. «Глаголы судьбы» и их корреляты в языкекультуры // Понятие судьбы в контексте разных культур.С. 146.94 См.: Homans G. Anxiety and Ritual. The Theoriesof Malinowski and Radcliff-Brown // American Antropologist. 1941.N0. 43.95 Голосовкер Я. Э. Логика мифа. М., 1987. С. 52; Иванов В. В. Глаз // Мифы народов мира. Энциклопедия: В 2-х т.Т. 1. М., 1991. С. 306; Керлот X. Э. Словарь символов. М.,1994. С. 141-142.96 Кабир. Грантхавали: (Собрание) / Пер. с браджа и коммент. Н. Б. Гафуровой. М., 1992. С. 104.

97Pauluy Real-Encyclopadie der classischenAltertumswissenschaft. Stuttgart, 1895. Sр. 171.98Jobes G. Dictionary of Mythology, Folklore andSymbols. P.1. N.Y.., 1962. Р. 588.99 Даль В. Пословицы. С. 926.101 Откупщиков Ю. В. К истокам слова. М., 1973. С. 93-94.102 Хёйзинга И. Ноmо Ludens. В тени завтрашнего дня. М.,1992. С. 23.103 Там же. С. 30.104Sutton-Smith B. The Games of New ZelandChildren. Berkeley, 1959. Р. 57.105 Виноградов Г. С. Смерть и загробная жизнь в воззренияхрусского старожилого населения Сибири. Иркутск, 1923.С. 23. См. также: Усачева В. В. Ритуальный обман в народноймедицине // Живая старина. 1996. № 1. С. 29-30.106 Даль В. Пословицы. С. 281.107 Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. М., 1992. С. 506-507.108 Дюркгейм Э. Самоубийство: социологический этюд. М.,1994. С. 318-325.109 См.: Baudrillard J. L»echange symbolique et lamort. P.,1976.110 Ср.: Bowker J. Die menschiche Vorstellung vomTod // Der Tod in den Weltkulturen. S. 409-418.111 Лапланш Ж., Понталис Ж.-Б. Словарь по психоанализу.М., 1996. С.94.112 Лаврин А. П. Хроники Харона: Энциклопедия смерти.М., 1993. С. 286-291113 Ивлева Л. М., Ромодин А. В. Масленичная похороннаяигра в традиционной культуре белорусского Поозерья // Зрелищно-игровые формы народной культуры. Л., 1990. С. 196-198. См. также: Бершитам Т. А. Весенне-летние ритуалыу восточных славян: масленица и «похороны Костромы-Коструба» // Этнографическая наука и этнокультурные процессы:Способы взаимодействия. СПб., 1993. С. 55; Гусев В. Е. От обряда к народному театру (Эволюция святочных игр в покойника) // Фольклор и этнография.Обряды и обрядовый фольклор. Л., 1974.114 Ивлева Л. Ряженье в русской традиционной культуре.СПб., 1994. С. 190. Примеч. 164. Особенность таких «изобразительно нейтральных» масок автор видит в том, чтобы «производить впечатление страшного на грани смешного», и цитирует слова информанта: «Сперва-то испугаются, а потомсмешно станет» (С. 191).115 Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. Л., 1963. С. 70.116 Ивлева Л. Ряженье в русской традиционной культуре.С. 85.117 Морозов И. А. Из рязанского этнодиалектного словаря:«Похороны таракана» // Живая старина. 1996. № 4. С. 4.118 Загадки. / Сост. В. В. Митрофанова. Л., 1968. № 1655,1659, 1665; см. также: Волоцкая 3. М. Тема смерти и похоронв загадках // Малые формы фольклора. / Сб. статей памятиГ. Л. Пермякова. М., 1995, С. 251.119 Капица О. И. Детский фольклор: песни, потешки, дразнилки, сказки, игры. Л., 1928. С. 213-218 (библиография);Бернштам Т. А. К реконструкции некоторых обрядов совершеннолетия // Советская этнография. 1986. № 6; Коршунков В. А. Обрядовое хлестание в детской потешке // Мир детства и традиционная культура. М., 1994.120 Элькопин Д. Б. Психология игры. М., 1987. С. 27.121 Элькопин Д. Б. Избранные психологические труды. М.,1989. С. 494.122 Ср., напр.: Берндт Р. М„ Берндт К. X. Мир первых австралийцев. М., 1981. С. 114; Мид М. Культура и мир детства.М., 1988. С. 214.123 Мухлынин М. А. Пародирование страшных рассказов всовременном детском фольклоре // Мир детства и традиционная культура.С. 43. 124 Лойтер С. М., Неелов Е. М. Современный школьныйфольклор: Пособие-хрестоматия. Петрозаводск, 1995. С. 19-20.125 Несанелис Д. А., Шарапов В. Э. Тема смерти в детскихиграх: опыт этносемиотического анализа (по материалам традиционной культуры коми) // Смерть как феномен культуры.Сыктывкар, 1994. С. 125.126 Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки.С. 53-56, 73-74.127 Ср.: Серов Н. В. Хроматизм мифа. Л., 1990. С. 147-148,156-157, 159.128 См.: Смирнов В. Народные гадания Костромского края.Кострома, 1927. С. 19-20, 60, 63, 71; Толстая С. М. Зеркало втрадиционных славянских верованиях и обрядах // Славянский и балканский фольклор. М., 1994. С. 123-124; Виноградова Л. Н. Гадание // Славянские древности: Этнолингвистический словарь. Т. 1. С. 482-483.129 Смирнов И. П. Бытие и творчество. СПб., 1996. С. 13.130 Бернштейн Н. А. Очерки по физиологии движения и физиологии активности. М., 1966. С. 280, 308. См. также: Анохин П. К. Избранные труды. М., 1987. С. 45-48.131 Богданов К. А. Заговор и загадка (К формульности заговора) // Русский фольклор. Т. XXIX. СПб., 1996. С. 7-8.132 Карнаухова И. В. Суеверия и бывалыцина // Крестьянское искусство СССР. Т. 2. Л., 1928. С. 129.133 Байбурин А. К. Ритуал в традиционной культуре. С. 205.«Немигающий» взгляд при этом противопоставляется миганию, как зрение — слепоте.134 Мухамедшина Л. А. Традиционные собрания холостоймолодежи в Среднем Приангарье (конец XIX-XX в.) // Зрелищно-игровые формы народной культуры. С. 55-56.135 Зеленин Д. К. Описание рукописей ученого архива императорского РГО. Вып. 1. Пг., 1914. С. 162; Байбурин А. К. Ритуал в традиционной культуре. С. 125.136 Буслаев Ф. И. Преподавание отечественного языка. М„1992. С. 324.137 Зеленин Д. К. Восточнославянская этнография. М., 1991.С. 326.138 Цивьян Т. В. Лингвистические основы балканской модели мира. М„ 1990. С. 181.139 Ср.: Еремина В. И. Ритуал и фольклор. Л., 1991. С. 83-95.140 Домострой по списку Общества истории и древностейроссийских. М., 1882. С. 170, 179.141 Рабинович М. Г. Свадьба в русском городе в XVI в. //Русский народный свадебный обряд. Л., 1978. С. 21. См.также: Костомаров Н. И. Исторические монографии и исследования. Т. 1. СПб., 1872. С. 158, 159; Мыльникова К., Цинциус В. Северно-великорусская свадьба // Материалы посвадьбе и семейно-родовому строю народов СССР. М., 1926.С. 128.142 Чижикова Л. Н. Свадебные обряды русского населенияУкраины // Русский народный свадебный обряд. С. 163.143 Шейн П. В. Великорус в своих песнях, обрядах, обычаях,верованиях, сказках, легендах и т. п. Т. 1. Вып. 2. СПб., 1900.С.753.144 Еремина В. И. Ритуал и фольклор. С. 90.145 Цит. по: Hazlitt W.C. Dictionary of Faiths andFolklore.Р. 56-57.146 Сказания русского народа, собранные И. П. Сахаровым.М., 1990. С. 155.147 Сравнительный указатель сюжетов. Восточнославянскаясказка. / Сост. Л. Г. Бараг и др. Л., 1979. Тип. 400, 401, 533.148 Там же. Тип 329.149 Там же. Тип 850.150 Там же. Тип 8 51 IV.151 Там же. Тип 437.152 Там же. Тип 425 А.153 Чосер Д. Кентерберийские рассказы. М., 1988. С. 418-420. См. ту же историю в «Русских заветных сказках»А. Н. Афанасьева (М., 1992. № 28. С. 41-42).154 Фасмер М. Этимологический словарь русского языка.Т. 3. С. 54.155 Кон И. С. Ребенок и общество (историко-этнографическаяперспектива). М., 1988. С. 185156 См. в «Метафизике» Аристотеля: «В каждой паре противоположностей одно есть лишенность, и все противоположности сводимы к сущему и не-сущему, к единому и множеству,например: покой — к единому, движение — к множеству;с другой стороны, все, пожалуй, признают, что существующиевещи и сущность слагаются из противоположностей» (Аристотель. Соч. Т. 1. М„ 1976. С. 123).157 Ср.: Кон И. С. Ребенок и общество. С. 125; в философском дискурсе:Derrida J. La dissemination. P., 1974. Р. 144-145.158 Невская Л. Г. Пестрое в балто-славянском: семантика итипология // Фольклор и этнографическая действительность.СПб., 1992. С. 97.159 Загадки. № 1669.160 Блейхер В. М. Расстройства мышления. Киев, 1983. С. 78.161 Зеленин Д. К. Описание рукописей ученого архива императорского РГО. Вып. 1. С. 260; Мифологические рассказы илегенды Русского Севера. С. 115.162 Энциклопедия суеверий. С. 260, 261-262; см. там же русский материал: С. 263.163 Ср.: Блейхер В. М. Расстройства мышления. С. 80.164 В контексте похоронной обрядности как пример подобной взаимообратимости О. А. Седакова называет поминальную трапезу (Седакова О. А. Обрядовая терминология иструктура текста. Погребальный обряд восточных и южныхславян. Дис. канд. филол. наук (машинопись). М., 1983.С. 117). На лингвистическом материале в той же связи замечательна семантическая взаимообратимость дарения и отдаривания: наличие у исходного индоевропейского корня *dо-производных со значением «давать» и «брать»: Бенвенист Э.Словарь индоевропейских социальных терминов. М., 1995.С. 70-73; Иванов В. В. Происхождение семантического поляславянских слов, обозначающих дар и обмен // Славянское ибалканское языкознание. М., 1975. С. 51.165 «Язык зрения оказывается возможным перевести на языкосязания и обратно» (Шифман Л. А. К вопросу о взаимосвязиорганов чувств и видов чувствительности // Исследования попсихологии восприятия. М.; Л., 1948. С. 60). Заметим, что вконтексте философских и психологических споров о согласуемости видов чувствительности находим и такие рассуждения,которые прямо прочитываются как комментарии к «экспериментальной» игре в жмурки. Таковы, в частности, соответствующие пассажи в «Опыте новой теории зрения» Дж. Беркли,в переписке Молинэ и Локка, «Письме о слепых» Д. Дидро,«Эмиле» Ж.-Ж. Руссо (см.: Шифман Л. А. Цит. соч. С. 46-58).166 См.: Merleau-Ponty M. Le visible et l»inicible.P. 1964. Лакан вобоснование отстаиваемой им «стадии зеркала» в развитииребенка писал о драматичности переживаемого отождествления себя с другим, а другого с собою, об отчуждении субъектаот идентифицируемого им «я» и преодолении этого отчуждения: Лапланш Ж., Понталис Ж.-Б. Словарь по психоанализу.С. 498-499. См. также: Подорога В. Феноменология тела.Введение в философскую антропологию. М., 1995. С. 39-40,127-130. К теме «зеркальности», феноменологической «обратимости» слепоты напомним также стихотворение ВладиславаХодасевича «Слепой» (1923): «Палкой щупая дорогу, / Бродитнаугад слепой, / Осторожно ставит ногу / И бормочет сам ссобой. / А на бельмах у слепого / Целый мир отображен: /Дом, лужок, забор, корова, / Клочья неба голубого — / Все,чего не видит он» (Ходасевич В. Стихотворения. Л., 1989.С. 157).167 Байбурин А. К. Ритуал в традиционной культуре. С. 206.В том же контексте см. поэтический мотив из стихотворенияЧезаре Павезе: «Смерть придет, и у нее будут твои глаза»(Pavese C. Poesie edite e inedite. Torino, 1962. Р. 182).168 Сравнительный указатель сюжетов. Тип 480.169 Мазалова Н. Е. Народная медицина локальных группРусского Севера // Русский Север. К проблеме локальныхгрупп. СПб., 1995. С. 94. В Рязанской губернии верили, «чтомедведю покорена вся нечистая бесовская сила» (Зеленин Д. К.Описание рукописей ученого архива императорского РГО.Вып. 3. С. 1163, рукопись 1867 г.). О медведе как о демоническом существе, требующем жертвенного приношения ему вжены деревенской девушки: Криничная Н. А, Персонажи преданий: становление и эволюция образа. Л., 1980. С. 80 (газетное сообщение 1925 г. о случае такого жертвоприношения вд. Воронье Поле Олонецкой губ.).170 Зеленин Д. К. Табу слов у народов Восточной Европы иСеверной Азии. Ч. 2 // Сборник музея антропологии и этнографии. Т. 9. Л., 1930. С. 123, 126, 129, 136.171 См.: Сравнительный указатель сюжетов. Тип 480; крометого: Русские народные сказки о мачехе и падчерице. / Сост.,вступ. статья и примеч. Е. И. Лутовиновой. Новосибирск,1993. № 22-26.172 Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки.С.352-353.173 Страпарола. Приятные ночи. М., 1993. С. 67.174 Там же.175 Вега Л. де. Собр. соч.: В 6-ти т. Т. 2. М., 1962. С. 697.176 Там же. С. 710 и след.177 Там же. С. 764, 765.I78 Ср.: Еремина В. И. Ритуал и фольклор. С. 179-180 (гдета же коллизия анализируется в аспекте «палеонтологической» реконструкции обрядов «соумирания» мужа и жены,символики «жизни, рожденной смертью»).179 См. текст либретто в буклете к компакт-диску оперы(Purcell Henry. The Fayry Queen // Harmonia Mundi901308.09. P. 33)180 Маркс К., Энгельс Ф. Святое семейство // Маркс К., Энгельс Ф. Избр. соч. в 9-ти т. Т. 1. М., 1984. С. 190. См. выше освязи слепоты и кастрации.181 Там же. С. 191. 182 Сю Э. Парижские тайны. Т. 2. С. 254. Ср. интерпретацию этого желания как стремления уподобиться Родольфу:Маркс К., Энгельс Ф. Святое семейство. С. 193.183 Сю Э. Парижские тайны. Т. 2. С. 254.184 Стивенсон Р. Л. Собр. соч.: В 5-ти т. Т. 2. / Пер. М. иН. Чуковских. М., 1967. С. 30.185 Там же. С. 31.186 Там же. С. 38.187 Там же. С. 242.188 Лондон Дж. Соч.: В 7-ми т. Т. 8 (доп.). М„ 1956. С. 439.189 Там же. С. 443.190 Набоков В. В. Романы. Рассказы. Эссе. СПб., 1993.С. 132.191 Там же. С. 133.192 Там же. С. 9.193 Там же. С. 33.194 Стаут Р. Требуется мужчина // Стаут Р. Полн. собр.соч.Т.б.М., 1996. С. 114.195 Фразеологический словарь русского литературногоязыка. Т. 1. С. 216.196 Собрание русских воровских словарей. Т. 3. С. 121, 172.197 Монтана Э. Сеньор Имярек. / Пер. с исп. В. Краско //Иностранная литература. 1981. № 11. С. 6.198 Гуляшки А. Приключения Аввакума Захова. М., 1966.199 Берберова Н. Курсив мой: Автобиография. М., 1996.С. 150-151, 152.200 Аристотель «Поэтика», 1457b, 5.201Cp.: Rogers S. Metaphor: A psychoanaliticalview. Berkeley etc., 1976.202 Аристотель «Поэтика», 1449а, 32. Ср. анекдоты о слепых: Сравнительный указатель сюжетов. Тип 1698Д;Apperson G.L. Dictionary of Proverbs. Wordsworthreference. 1993.Р. 54, 55.

Иллюстрации:

Вариант этой же игры, не связанный по смыслу с предыдущей и упрощенный.

Пузырь.

Все играющие, взявшись за руки и образовав круг, поют:

Месим, месим тесто,

Месим, месим тесто.

Раздувайся, пузырь,

Раздувайся, большой,

Оставайся такой,

Да не лопайся!

Сначала они небольшими шагами движутся к центру круга и делают движения руками вперед — «месят тесто». На слова «раздувайся, пузырь» начинают расходиться от центра и расходятся, насколько позволяют вытянутые руки. Когда произнесут «да не лопайся!», каждый начинает тянуть соседей, чтобы кто-нибудь разомкнул руки. Два «лопнувших» игрока идут в центр круга, где им может достаться от рук других игроков при следующем «замесе», поскольку игра обычно повторяется несколько раз до тех пор, пока в кругу не наберется определенное число играющих (договоренное заранее). Тогда проигравшим назначают игровое наказание, берут фант и т.п. Можно играть и на выбывание «лопнувших». В этом случае игра продолжается до тех пор, пока в кругу останется только три участника.

Пирожок

Из готового теста мы сделаем пирожок и испечем его.

Все дети становятся парами как в игре «Ручеек» — это наша печка. Два-три «пирожка» пробегают под руками, а все стоящие стараются свободной рукой шлепнуть бегущих по спине или попе. Если дети все хотят побывать пирожками, то можно менять пары по очереди или дать возможность пирожкам выбрать себе замену (как в ручейке).

Игра «Капуста»

Дети берутся за руки цепочкой. Один – закручивает капусту, другой – последний в цепочке изображает «кочешок» — кочерыжку. Он стоит на месте, а водящий – первый в цепочке – закручивает всех остальных детей вокруг него под песенку.

«Уж мы вьем, вьем капустоньку,

Завиваем золотой кочешок.

Мы у батюшки в терему,

Мы у матушки в высоком»

Когда капуста завилась, один из детей начинает продавать ее другому, изображающему покупателя. Покупатель выбирает себе по 1-2 листочку (ребенку), постепенно разбирая весь кочан.

Игра «Колпачок»

Дети становятся в хоровод. Один из них – колпачок – сидит на корточках в центре круга. Дети идут по кругу под песенку.

«Колпачок, колпачок, тоненькие ножки,

Красные сапожки,

Мы тебя растили,

Мы тебя поили,

На ноги поставили,

Танцевать заставили.

Танцуй, сколько хочешь,

Выбирай, кого захочешь»

На словах «На ноги поставили» колпачок поднимается с корточек и начинает танцевать. Он выбирает кого-нибудь, кто становится колпачком и игра начинается вновь.

Вариант. На словах «на ноги поставили» все сходятся в круг и приподнимают (помогают подняться) сидящего в центре ребенка.

Игра «Яша» и другие игры типа «жмурки» в кругу.

Дети становятся в хоровод и движутся по кругу по песенку:

«Сиди, сиди, Яша

Под ореховым кустом.

Грызи, грызи, Яша,

Орешки каленые

Милому дареные.»

Хоровод останавливается и дети, хлопая в ладоши приговаривают речитативом.

Чок, чок, пятачок,

Стал наш Яша дурачок, (мужичок, простачок)

Где твоя невеста,

В чем она одета,

Как ее зовут

И откуда привезут».

Один из детей раскручивает ребенка, стоящего в кругу с завязанными глазами. Когда слова закончились, он останавливается и выбирает кого-нибудь из круга вслепую. Ребенок должен назвать по имени того, кто ему попался. Если он угадал, то они меняются местами и игра продолжается вновь.

«Дрема»

Дети движутся в хороводе под песенку вокруг сидящего в кругу ребенка с завязанными глазами.

«Сидит Дрема, сидит Дрема,

Сидит Дрема сама спит, сама спит (2 раза)

Вставай, Дрема, вставай, Дрема,

Вставай, Дрема, когда хошь, когда хошь,

Бери, Дрема, кого хошь, кого хошь.»

Игра «Почта»

Все дети выбирают себе название любого города. Рассаживаются на подушках на ковре или на стульчиках так, чтобы между ними мог спокойно проходить водящий.

С помощью считалки выбираем водящего. Это «Почта». Водящий идет между детьми со словами:

Динь-динь-динь,

Идет, идет почта

И видит город.

Водящий останавливается у ребенка и спрашивает:

Что это за город?

Новгород (любой задуманный ребенком город)

Как у вас в Новгороде поживают?

Хорошо! (нормально, неплохо и т.д.)

Что у вас в Новгороде делают?

Пироги пекут (может быть названо любое действие)

Показывай как.

Ребенок, назвавшийся Новгородом, показывает как пекут пироги, а все остальные за ним повторяют.

«Почта» уходит к другому городу и все повторяется.

Если детей много, то целесообразно собирать города в почтовый поезд. Ребенок, которого уже спросили, становится сзади «Почты», образуя паровозик. За время игры паровозик увеличивается, пока всех не объедут.

Игра «Змея»

Выбирается голова Змеи. Голова подходит к играющим по очереди и спрашивает:

Я змея, змея, змея.

Я ползу, ползу, ползу.

Хочешь быть моим хвостом?

Игрок соглашается, пролезает под ногами змеи и становится за ней, крепко держась за талию. Так собираются все дети. После этого Змея ползет – идет – по комнате, извиваясь. Наконец, Змея проголодалась и хочет съесть кого-нибудь. Оставшийся вне змеи игрок должен убегать, а Змея ловит его, стараясь не развалиться. Поймать может только голова Змеи.

Коза.

Игра в кругу для детей от 3 лет. Способствует самовыражению человека, который находится в кругу – все люди по-разному изображают «козу» – с этой точки зрения игра способствует коммуникации, ведь каждый может оказаться в кругу – и ему надо показать, как он себе представляет эту самую «козу».

В психологическом плане игра подспудно подготавливает и стимулирует собственный выбор ребенка. Кроме того, игра способствует развитию общей моторики тела, стимулирует развитие реципрокной координации рук и ног.

Все встают, взявшись за руки, образуя круг. Один человек в центре этого круга — «коза». Все поют, «коза» изображает то, о чем поется в песне:

Пошла коза по лесу, по лесу, по лесу,

Искать себе принцессу, принцессу, принцессу.

Давай, коза, попрыгаем, попрыгаем, попрыгаем

И ножками подрыгаем, подрыгаем, подрыгаем,

Давай,коза, попляшем, попляшем, попляшем

И хвостиком помашем, помашем, помашем,

И ручками похлопаем, похлопаем, похлопаем,

И ножками потопаем, потопаем, потопаем.

Со слов: «Давай, коза, попрыгаем …» «коза» выбирает кого-либо из круга, встает напротив него и все вместе с козой выполняют несложные движения: прыгают на одном месте, затем поочередно выбрасывают то правую, то левую ногу, кружатся на месте, подняв ручки, двигают воображаемым хвостиком, затем хлопают в ладоши и в заключении топают поочередно ногами. Тот, кого выбрала «коза», становится в центр круга, и игра продолжается до тех пор, пока все не захотят играть в другую игру.

В конце игры все поют:

Головкой покачаем, качаем, качаем

И песенку кончаем, кончаем, кончаем.

Тетёра.

Игра наиболее актуальна для детей в возрасте от 4 до 6 лет. В ней проигрываются такие ситуации, которые в жизни всем взрослым хорошо знакомы: идешь, идешь и вдруг что-то, кто-то тебя останавливает, «ловит». И даже не от тебя зависит, когда тебя поймают, кто это будет, ты просто должен подчиниться ситуации. В этой игре, многократно проигрываемой, ребенок учится терпению, ожиданию. И все это излагается в доступной для восприятия ребенка манере – в игре.

Два человека становятся «воротами», то есть, держась за руки, поднимают их вверх так, чтобы остальные играющие могли вереницей пройти через «ворота». Все поют:

Тетёра шла, моховая шла,

По каменьям, по раменьям сама прошла,

Всех детей провела,

Самолучшего детёныше оста-авила!

Со слов: «оставила» ворота закрываются, и пойманные в них играющие становятся в круг с воротами. Все вновь запевают песню, и те, кто не пойман, продолжают ходить вереницей, время от времени проходя через ворота. Когда в следующий раз пойманных оказывается достаточно много, чтобы построить еще одни ворота, они становятся другими воротами, а вереница проходит уже и через новые ворота и через старые. Игра продолжается до тех пор, пока все ходящие вереницей не будут пойманы в ворота.

Коршун.

Актуальная игра для детей в возрасте от 6-7 до 11 лет. Игра стимулирует выбор, активизацию двигательных функций (так как надо догнать того, кто затем сядет рядом с тобой). Также эта игра стимулирует речевую функцию и развивает регулирующую функцию речи, так как здесь присутствует момент совместного речевого сопровождения своих действий.

Все встают, взявшись за руки, образуя круг. В середине на корточках сидит «коршун». Все, кроме «коршуна» идут по кругу и поют:

Коршун, коршун-дедушка, коршуниха-бабушка,

Вокруг коршуна хожу, за собой детей вожу,

Дети малые, сама старая…

Круг останавливается и, обращаясь к «коршуну», затевает с ним хором разговор, а «коршун» отвечает:

— Коршун, коршун, что ты делаешь?

— Ямку рою.

— А зачем тебе ямка?

— Денежку ищу.

— А зачем тебе денежка?

— Ситец купить.

— А зачем тебе ситец?

— Мешочек сшить.

— А зачем тебе мешочек?

— Камушки собирать.

— А зачем тебе камушки?

— Ваших деток шуркать-буркать!

После этой фразы коршун вскакивает и ловит «под крылышко» кого-нибудь из круга. Условия игры допускают иногда ловить два человека – «под два крыла». Все, кого «коршун» поймал, садятся вместе с ним в круг (теперь они все «коршуны»), а остальные снова ходят по кругу и поют ту же песню. Затем все повторяется до тех пор, пока не будут пойманы все, кто ходил вокруг «коршуна», то есть пока все не становятся «коршунами».

Птицы, блохи, пауки.

Игра на логическое мышление, на быстроту реакции. Играть можно, начиная с 10-тилетнего возраста. Играющие разбиваются на две команды, у каждой из которых есть отдельный домик по краям площадки, а посреди площадки проходит разделительная черта. Втайне друг от друга одновременно обе команды в своих домиках решают, кем они будут: пауками, блохами или птицами. Пауки едят блох, блохи едят птиц, а птицы едят пауков. Пауков показывают согнутыми в локтях руками и устрашающими движениями кистей рук, блох показывают указательным пальцем одной руки стучащим по ладони другой руки, а птиц показывают взмахами рук наподобие крыльев. Когда обе команды решили кто они будут – они выходят к разделительной черте и по сигналу судьи (например «раз, два, три!») должны одновременно показать кто они. Соответственно те, кто показал пауков гонятся за теми, кто показал блох, те, кто показал блох гонится за теми, кто показал птиц и т.д. Просто дотронуться до противника – это значит поймать. Пойманный становится членом той команды, которая его поймала. Игра может продолжаться долго, до тех пор, пока в одной команде остался хоть один человек, но может, по желанию игроков закончиться, когда уже осталось один-два человека в команде.

Подружка.

Игра для возраста от 12 лет. Раньше не желательно.

Игра в кругу. Круг идет и поет. Человек в центре во время первой половины песни решает, кого он выберет; ко второй части песни, «подружка» должна выбрать себе другую «подружку», причем это может быть как мальчик, так и девочка. Под «ла-ла-ла-ла-ла» они кружатся, взявшись за руки крест-накрест, при этом один человек перекрещивает свои руки, а второй — нет. Важно, чтобы получалось кружение с невидимой осью посередине, очень важно, чтобы оба играющих доверяли друг другу и смотрели в глаза. Затем, первый встает в общий круг, а тот, кого выбрали, остается в кругу и выбирает следующую «подружку».

Подружка моя, ты не беспокойся

Я люблю тебя, потому не бойся!

Ла-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла-ла-ла,(стоящие в кругу хлопают)

Ла-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла-ла-ла

Курочка.

Дети учатся отличать животных, характерные звуки произносят, показывают их характерные черты и есть обратный цикл, когда всех перечисляют в обратном порядке.

Куплю я, милая, курочку себе.

Давай с тобой, миленький, домик наживать,

Поедем на ярмарку, будем торговать.

Куплю я, милая, уточку себе.

А уточка кря-кря-кря

А курочка тю-рю-рю-рю-рю-рю-рю-рю.

Давай с тобой, миленький, домик наживать,

Поедем на ярмарку, будем торговать.

Куплю я, милая, гусушку себе.

А гусюшка га-га

А уточка кря-кря-кря

А курочка тю-рю-рю-рю-рю-рю-рю-рю.

Давай с тобой, миленький, домик наживать,

Поедем на ярмарку, будем торговать.

Куплю я, милая, индюшку себе.

А гусюшка га-га

А уточка кря-кря-кря

А курочка тю-рю-рю-рю-рю-рю-рю-рю.

Давай с тобой, миленький, домик наживать,

Поедем на ярмарку, будем торговать.

Куплю я, милая, козочку себе.

А козочка ме-е-е

А индюшка б-р-р (шалды-балды)

А гусюшка га-га

А уточка кря-кря-кря

А курочка тю-рю-рю-рю-рю-рю-рю-рю.

Давай с тобой, миленький, домик наживать,

Поедем на ярмарку, будем торговать.

Куплю я, милая, барашка себе.

А барашек бе-е-е

А козочка ме-е-е

А индюшка б-р-р (шалды-балды)

А гусюшка га-га

А уточка кря-кря-кря

А курочка тю-рю-рю-рю-рю-рю-рю-рю.

Давай с тобой, миленький, домик наживать,

Поедем на ярмарку, будем торговать.

Куплю я, милая, свиночку себе.

А свиночка уи-уи

А барашек бе-е-е

А козочка ме-е-е

А индюшка б-р-р (шалды-балды)

А гусюшка га-га

А уточка кря-кря-кря

А курочка тю-рю-рю-рю-рю-рю-рю-рю.

Давай с тобой, миленький, домик наживать,

Поедем на ярмарку, будем торговать.

Куплю я, милая, тёлочку себе.

А тёлочка му-у-у

А свиночка уи-уи

А барашек бе-е-е

А козочка ме-е-е

А индюшка б-р-р (шалды-балды)

А гусюшка га-га

А уточка кря-кря-кря

А курочка тю-рю-рю-рю-рю-рю-рю-рю.

Давай с тобой, миленький, домик наживать,

Поедем на ярмарку, будем торговать.

Куплю я, милая, собачку себе.

А собачка гав-гав

А тёлочка му-у-у

А свиночка уи-уи

А барашек бе-е-е

А козочка ме-е-е

А индюшка б-р-р (шалды-балды)

А гусюшка га-га

А уточка кря-кря-кря

А курочка тю-рю-рю-рю-рю-рю-рю-рю.

Во время пения дети могут показывать руками определенные движения. Например, курочку как бы кормят, рассевая зернышки, уточка крякает, а дети раскрывают и закрывают пальцы руки, как будто это клюв утки, гусочка хлопает крыльями, индюшка болтает головой, козочка и барашек трясут головой и т.д.

Король и работники.

— Тук-тук!

— Кто там?

— Работник (работники —если детей много, они объединяются в артели)

— Что ты делать умеешь? (что вы делать умеете?)

Работники должны показать без слов жестами, а король должен отгадать, что они делают, и принять на работу.

Знакомство.

Все по очереди называют своё имя, а весь круг повторяет хором.

Фруктовая корзина.

Все сидят в кругу на стульях, кроме ведущего, который стоит в центре. Он назначает каждого, а также себя самого, яблоком, грушей или бананом. Затем он говорит: «ветер дует на яблоки». Все «яблоки» меняются местами, остаться на своём месте нельзя. Ветер может дуть на груши, бананы или на всю фруктовую корзину, тогда все должны сменить место. Кто не успел занять стул, становится ведущим.

Можно говорить не только названия фруктов, а признаки общие для играющих, например, «на тех, у кого нет шнурков» или «кто не в брюках». Таким образом можно делать акценты как педагогические, так и психологические.

Красочки

Выбирается водящий – «Ангел» и ведущий – «продавец». Все остальные играющие загадывают в тайне от «Ангела» цвета красок. Цвета не должны повторяться. Игра начинается с того, что водящий приходит в «магазин» и говорит: «Я, Ангел, пришел к вам за красочкой». Продавец: «За какой?» Ангел называет любой цвет, например: «За голубой». Если такой краски нет, то продавец говорит: «Иди по голубой дорожке, найдешь голубые сапожки, поноси да назад принеси!» «Ангел» начинает игру с начала. Если такая краска есть, то играющий, загадавший этот цвет, пытается убежать от «Ангела», а тот его догоняет. Если догнал, то «краска» становится водящим, если нет, то краски загадывают вновь и игра повторяется.

Гуси

На площадке на расстоянии 10–15 метров проводят две линии – два «дома». В одном находятся гуси, в другом их хозяин. Между «домами», «под горой», живет «волк» – водящий. «Хозяин» и «гуси» ведут между собой диалог, известный всем с раннего детства: – Гуси, гуси! – Га-га-га! – Есть хотите? – Да-да-да! – Так летите! – Нам нельзя. Серый волк под горой не пускает нас домой! После этих слов «гуси» стараются перебежать к «хозяину», а «волк» их ловит. Пойманный игрок становится «волком».

Горелки

Играющие выстраиваются в колонну парами, взявшись за руки. Водящий стоит перед колонной в нескольких шагах, спиной к играющим. Он говорит: Гори-гори ясно, Чтобы не погасло. И раз, и два, и три. Последняя пара беги! На слово «беги» пара, стоящая последней, должна быстро обежать колонну и встать впереди. А водящий стремится опередить их и занять одно из мест первой пары. Тот, кому не хватило места, становится водящим. Вместо слов «последняя пара» водящий может произнести: «Четвертая пара» или «Вторая пара». В этом случае всем играющим надо быть очень внимательными и помнить, какими по счету они стоят в колонне.

Воробей

По считалке выбирают двух-трех воробьев. Предварительно выбирают куда воробьи полетят – к людям или животным, и кого они там увидят. Например, они летят к людям и увидят, как ходят девицы, старушки, солдаты и космонавты. Воробьи становятся в центре хоровода, а остальные игроки идут по кругу и поют:

Летал, летал воробей

Видел, видел молодой

Как девицы ходят, как девицы ходят.

В это время воробьи летают по кругу, махая крылышками.

А девицы ходят эдак,

А девицы ходят так,

Так они раз-эдак,

Так они раз-эдак.

Воробьи в кругу показывают как, по их мнению, ходят девицы.

Хор повторяет песенку и называет новый персонаж – старушку. Так продолжается пока песенка не кончится, и все персонажи будут показаны.

Вариант игры.

Все дети вместе с ведущим показывают действия задуманных персонажей, двигаясь по кругу. Ведущий может не предупреждать заранее, к кому летит воробей, тогда игра становится более динамичной.

В центре круга стоит Дударь. Хоровод, двигаясь по кругу, поет песенку

Дударь, дударь, дударище,

Старый, старый старичище

Тебя под колоду,

Тебя под сырую,

Тебя под гнилую.

Все останавливаются и хором спрашивают Дударя:

Дударь, Дударь – что болит?

Стоящий в центре дударь отвечает, называя любую часть тела, например, «голова».

Стоящие в хороводе должны взяться за указанную часть тела, но не у себя, а у стоящих рядом – справа и слева. Таким образом, у всех перекрещиваются руки и хоровод уплотняется. Держась за соседей, все вместе двигаются по кругу с песенкой, останавливаются и повторяют свой вопрос. Дударь называет новую часть тела и все повторяется вновь, пока он не скажет – «Выздоровел!» Обычно Дударь называет последовательно части тела сверху вниз: голова, плечо, спина, поясница, коленки, и пяточки. Движение в кругу становится все более сложным и некоторые выбывают из игры.

Вариант игры.

Стоящие в хороводе дети держатся за свои части тела. Тогда у водящего есть большая свобода в назывании – нос, ушко, живот, что в предыдущем варианте игры может быть неудобным из этических соображений.

Раз-два, правая рука.

Все дети сидят на стульчиках в кругу. Один стульчик лишний – пустой. Тот, у кого этот стул стоит с правой руки, стучит по нему правой рукой и ритмично приговаривает:

Раз, два, правая рука,

Маша сядь справа от меня.

Названный ребенок садится на этот стул, а тот, справа от кого стул освободился, также стучит правой рукой и говорит, называя любого другого ребенка.

Игра продолжается пока всем интересно.

Можно брать фанты у того, кто прозевал свое имя или не начал вовремя стучать по освободившемуся справа стульчику.

Дети стоят кругом, один ребенок в центре. В круге четное количество детей. Дети поют песенку и показывают жестами то, что поется.

По дубочку постучишь

Вылетает птица чиж

У чижа у чижика

Хохолочек рыженький

Чижик по небу летал

Правой ножкой все качал

Все – чиж, чиж, не зевай, себе пару выбирай.

Дети, проходя через центр, должны выбрать себе пару и обнять ее. Кто остался один – тот Чиж.

Похожая информация.

Одна из самых любимых детских подвижных игр — это Жмурки. Наверное нет такого взрослого, который бы не вспомнил эту игру из своего детства и нет такого ребенка, который бы в нее не играл. В эту подвижную забаву можно играть веселой компанией на улице или в большом просторном зале. Самый главный в игре «жмурящийся» — водящий с завязанными глазами, который пытается поймать прячущихся от него игроков. К слову, в европейских странах аналогичная игра называется «слепая курица», «слепая муха» и даже «слепая корова».

Есть много разновидностей этой веселой детской игры. Свой вариант жмурок есть в каждом дворе. Давайте рассмотрим наиболее часто встречающиеся варианты жмурок-пряталок.

Если вы знаете другой вариант этой игры, то обязательно напишите его в комментарии, и я опубликую его на сайте. Пусть наши детки выбирают себе самую интересную игру Жмурки.

Самые простые Жмурки

Играют в Жмурки несколько человек. С помощью или по жребию выбирается водящий (вада иногда дети называют его вода). Игроки завязывают водящему плотной повязкой глаза (подсматривать в этой игре нельзя), раскручивают его на месте и «рассыпаются» в стороны. Жмурка должен поймать и опознать какого-либо игрока. Если угадал — пойманный игрок становится водящим.

Когда дети раскручивают на месте жмурящегося, то вместе говорят приговорку:

Кот, кот, на чем стоишь?- На крыльце (на квашне).-Что пьешь?- Квас!- Лови, дурень (мышей), а не нас.

Вот еще один вариант приговорки:

Где стоишь?- На мосту.- Что пьешь?- Квас.- Ищи три года нас!

Слепой петух

Этот вариант игры очень похож на простые жмурки. Выбранного водящего в этой игре садят на скамейку, раскручивают его и со словами: — Прощай слепой петух! разбегаются в стороны.

Водящий с расставленными в сторону руками бегает по площадке (площадку следует обозначить перед игрой) и пытается поймать игроков. Расставленные в стороны руки вады и дали название этому варианту игры в жмурки.

Жмурки или ЖПМ

Этот вариант жмурок у детей часто сокращается до трехбуквенного обозначения «ЖПМ». Аббревиатура расшифровывается как:

Ж — живой,П — полумертвыйМ — мертвый

В этом варианте также есть жмурка — водящий с завязанными глазами и игроки, которые от него прячутся.

Правила игры в ЖПМ

Дети рисуют на земле (асфальте) большой круг. В центре круга со словами «ЖПМ-ЖПМ» раскручивают жмурку. Как только он останавливается дети распределяются в очерченном круге. Выходить за его пределы игрокам не разрешается.

Если выбран Ж — живой, то игроки могут потихоньку перемещаться в кругу, чтобы водящий их не зажмурил.

Если названа буква П — полумертвый, то игрок, к которому приближается жмурка может сделать 14 шагов в сторону.

Если прозвучало М — мертвый, то все дети стоят смирно по своим местам и не могут сдвигаться и убегать от вады.

Как только водящий «зажмурил» попавшего под руку игрока, он должен угадать кто перед ним. Если угадал правильно, то пойманный игрок становится жмуркой.

Жмурки с колокольчиком

Данная разновидность жмурок известна по , где медведь заставляет Машу прятаться от него, держа в руках колокольчик. В жмурках водящий пытается поймать игрока с колокольчиком в кругу, образованном другими участниками.

Жмурки с колокольчиками менее интересна детям, т.к. большинство игроков в этом варианте остаются бездействовать, а играют только двое.

Жмурки с голосом

Жмурки с голосом — разновидность простых жмурок. Игроки берутся за руки и образуют вокруг водящего хоровод. Жмурка стоит в центре хоровода и когда игроки пройдут несколько кругов, командует «стоп». После этого слова жмурка указывает пальцем на одного из игроков. Тот, на кого указал жмурка, должен дать водящему руку. Задача вады угадать по голосу, кто из игроков перед ним.

Жмурка может только 3 раза попросить игрока подать голос. Совсем необязательно говорить слово или слог, это может быть звук (мычание, мяуканье, карканье).

Если вада угадал игрока, то жмуркой становится этот игрок, а водящий становится в хоровод на его место.

Немного из истории игры Жмурки

Исследователи считают, что игра Жмурки произошла от боязни людей болезней и смерти. Так как некоторые болезни сопровождаются потерей зрения, а люди всегда боялись заразиться, то они обходили стороной слепцов.

В русском обиходе слово «жмурик» или «жмурка» обозначал мертвеца, упыря, (вспомните полуослепшую бабу-ягу и саму смерть в сказках). Русский народ, как правило, боялся мертвых и старухи смерти, вот на основании этого и появилась такая подвижная игра.

И все же игра жмурки — это веселая детская забава, тренирующая ловкость и слух. В такой игре дети не будут скучать.

Екатерина БелоглазоваПодвижная игра «Жмурки»

Цель: учить внимательно слушать текст; развивать координацию в пространстве.

Ход игры: Жмурка выбирается при помощи считалки. Ему завязывают глаза, отводят на середину площадки, и поворачивают несколько раз вокруг себя. Разговор с ним:

Кот, кот, на чем стоишь?

На мосту.

Что в руках?

Лови мышей, а не нас!

Игроки разбегаются, а жмурка их ловит. Пойманного игрока жмурка должен узнать, назвать его по имени, не снимая повязки. Тот становится жмуркой.

П/и «Полоса препятствий»

Когда вы создаете полосу препятствий, учитывайте возраст и количество детей, их способности и пространство, которым вы располагаете. Вот несколько идей для начала. Для большинства детей достаточно 10 испытаний.

Проползти под рядом стульев или над ним.

Проползти под веревкой, натянутой между ножками двух стульев.

Прыгнуть в обруч и из него по 5 раз.

Пройти по доске.

Попасть погремушкой в корзину для белья.

Пробежаться с погремушкой на голове.

Перекувырнуться.

Поскакать на месте, повторяя считалочку.

Сделать 10 прыжков ноги вместе — ноги врозь.

П/и «Ловишка-перебежки».

Цель: Закреплять умение бегать, не падая, не толкаясь, принимая правила игры

Дети становятся на одной стороне зала за чертой. На противоположной стороне зала проведена черта. На середине зала находится ловишка. После слов: «Раз, два, три-лови!» — дети перебегают на другую сторону зала, а ловишка ловит их. Тот, до кого ловишка дотронулся, прежде чем бегущий пересечёт черту, считается пойманным и отходит в сторону. После 2-3 перебежек производится подсчёт пойманных, и выбирается новый ловишка.

Публикации по теме:

Подвижная игра «Бабочки на лугу»Авторская подвижная игра «Бабочки на лугу» для второй младшей и средней группы детского сада. Цель игры: развивать у детей умение выполнять.

Что такое игра (подвижная игра) и какова ее роль в физическом развитии детей?1. Что такое игра, подвижная игра? По определению П. Ф. Лесгафта, подвижная игра является упражнением, посредством которого ребенок готовится.

Подвижная игра «Хитрая лиса»Программное содержание: Образовательные задачи: -Учить выполнять правила игры. -Продолжать учить детей самостоятельно организовывать знакомые.

Подвижная игра «Автобус»Подвижная игра «Автобус» Подвижные игры является незаменимым средством для развития движений детей, их сенсорных, познавательных.

Подвижная игра «Хитрая лиса»Цель и задачи игры: Цель: Формировать у детей потребность в подвижной активности Задачи: Учить выполнять правила игры. Развивать быстроту,.

Подвижная игра и ее значениеФедеральный государственный образовательный стандарт (принятый в 2013 г.) определяет игру как ведущий вид деятельности ребенка дошкольного.

Игра рассчитана на развитие у детей внимательности и изобретательности. Помимо этого она помогает ребятам поближе познакомиться. Особенно это актуально для вновь сформированного коллектива.

Что развивает?

Игра «Жмурки наоборот» не потребует особенной подготовки от участников. Особенно, если рядом будут присутствовать взрослые. Во время игры дети не только великолепно развлекутся, но и поработают над своей внимательностью и изобретательностью. Кроме того, такое времяпрепровождение поможет ребятам лучше присмотреться друг к другу.

Для игры понадобятся:

1. Большая белая простыня для формирования теневого экрана.
2. Верёвка
3. Прищепки (5-10 штук)
4. Лампа или светильник

Как играть (правила)

Шаг 1.

Шаг 2.

Шаг 3.

Шаг 4.

Важно помнить!

Помимо этого можно меняться предметами одежды. Забавно будет, если мальчику на голову наденут женскую шляпку или он пройдётся перед простынёй в юбке. Девочки могут надевать широкие пиджаки и бейсболки своих товарищей.Важно, чтобы «жмурка» честно исполнял роль. Особенно это касается второго варианта игры, когда дети проходят за его спиной.Закреплять верёвку на стене или в дверном проёме должны только взрослые. Возможно, что потребуется гвозди и молоток или иные крепёжные элементы. Детям обращаться с такими предметами не рекомендуется.